Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: конец света (список заголовков)
21:01 

Гелио, часть первая (приходится разбивать из-за длины сообщения)

Живи как захочется, пока все не кончится (с)
Во избежание недоразумений скажу сразу: это не рассказ-предупреждение. Я вовсе не наказываю вам – дети, мол, мои, никогда и ни при каких обстоятельствах не делайте то-то и то-то, а то будет взззззжжжжж-БАБАХ!, и разрозненные куски того, что еще вчера просто и гордо называлось планетой Земля, величиной не больше голубя, в произвольном порядке разлетятся по Млечному пути.
Нет, я совсем не имею в виду ничего подобного.
Разве что только…
Не убивайте китов и гепардов, их и так уже мало осталось. Но это уже лично от себя и не имеет никакого отношения к сюжету.
А еще я не хочу, чтобы вы лили слезы над собачкой. Вообще, не воспринимайте все это на уровне эмоций. Читайте разумом. Так будет правильнее.


Гелио

Ветра не было. Золотая трава молчала.
Для того, чтобы сделать картину жаркого, насквозь прошитого невесомой тюлевой сеткой солнечных лучей дня законченной, не хватало лишь двух вещей, буквально двух мазков, деталей, становящихся заметными только тогда, когда они вдруг исчезают: веселого и назойливого звона насекомьих крылышек – без него любой яркий и веселый полдень превращается в жаркую мертвую кому адского инкубатора - а еще дерева. Да, именно дерева, раскидистого, с очень широкой темно-зеленой кроной, которое могло бы покровительственно возвышаться на каком-нибудь холме, аки монарх на троне, да что там, в наличествующих условиях отсутствия ландшафтных украшений пейзажа как таковых (редкие булыжники в поле не в счет) и равнина сошла бы за достойный постамент, если другого не предлагают, и доминировать над всем окружающим пространством. Или маячить где-нибудь на горизонте размытым штрихом.
Вообще, условия для дерева были идеальными, совокупность всех окружающих деталей только о нем и говорила, словно влюбленная девочка, что, как заведенная, беспрестанно болтает о своем ненаглядном и только о нем, однако сколько Даен не шла все вперед и вперед куда глаза глядят, эти же самые ее глаза, уставшие от сухого горячего света и жаждущие наступления нескорого еще вечера, нигде дерева не отыскали. Не видно было и конца поля. Что-то, наверное, какой-то близкий родственник здравого смысла, подсказывало ей, что равнина в этой стороне не имела конца. Он был виден от ее дома, а значит, сейчас лежал, как развернутая ковровая дорожка, где-то за ее спиной. Или сбоку. Или по диагонали, ведь еще неизвестно, да и никогда не станет известно, шла она прямо или бродила кругами – тут поди разберись в лабиринте протоптанных на лугу дорожек, которые ночью скроет трава, оживленная и поднятая, как флейтой заклинателя, скудной ночной росой. Однако если в чистом поле не видно ее жилья – значит, оно действительно далеко (ибо видимость тут такая, что лучше и желать нечего) и край этого самого чистого поля вместе с ним лежит за тридевять земель. Как там? Раньше в сказках говорили «за тридевять земель», когда хотели сказать «очень далеко», а потом кто-то от нечего делать посчитал, и оказалось, что на расстоянии двадцати семи – три на девять, считаем в уме – диаметров Земли от нее же находится Луна. Вот так-то, сакральный, оказывается, смысл, а не какой-то набор слов. Все-таки эти славяне были умные ребята, хотя в школе на уроке истории они лишь мельком прошлись по ним и галопом поскакали дальше, в новое и новейшее времена.
Ну, умные так умные, далеко так далеко, так тому и быть, да и вообще, на что он ей сдался, этот конец поля? Вот же, придет что-нибудь в голову, какая-нибудь совершенно случайная мысль, и не отвяжешься.
Поле хотя бы желтое и шелестит – тихо-тихо, едва слышно, так, что иногда ничего не услышишь, даже если прислушаешься, встав в конце только что созданной твоими ногами тропинки. И когда после этого пойдешь дальше – будешь оглушен звуком ломающихся стеблей, прижатых к земле, и зацепляющихся друг о друга листьев, способных петь скрипичными смычками, потому что любой шорох покажется громче автоматной очереди после полуминуты абсолютной тишины, застывшей в кристалле пространства.
И ведь хоть бы один ветерок…
Ан нет. Тишина.
Даен шла, волоча по умирающей под ее шагами траве удручающе пустой мешок, насквозь пропитанный желтой пыльцой. Вдохнешь такую – и потом неделю придется откашливаться. С каждым плавным рывком ее продвижения вперед по плоскости мир вокруг становился все жарче и ярче. Солнце, стоящее до неприличия близко к диску планеты, пульсировало, как большое сердце, и потихоньку набухало, карабкалось без спешки и одышки все выше и выше по бледному, словно истонченному до предела небесному своду.
А потом земля, прогретая до самого ядра, сухая, как тарань, пожала плечами и лениво выдвинула что-то из-за горизонта.
Это что-то даже напоминало холм, когда Даен смотрела на это издалека из-под ладони, поставленной козырьком. Потом она прищурилась, и на холме обнаружилось… нет, не долгожданное дерево, и если вы сейчас разочарованно вздохнете, вас никто ни в чем не обвинит. Вместо обещанного растения там стоял совершенно неуместный и никаким боком не вписывающийся в обстановку громоздкий темный каменный столб, чьи небольшая высота и порядочная ширина наводили на мысли о том, что никакой это не столб, а скорее куб, слегка вытянутый, равномерно сужающийся кверху и увенчанный в конце концов чем-то вроде приплюснутой четырехгранной пирамиды. Этакое перекормленное разленившееся копье с воткнутым в небо медным наконечником, не выдержавшим силы навязчивого земного притяжения.
Даен не стала идти быстрее. Холм и столб выглядели достаточно неповоротливыми для того, чтобы всякие опасения отпали – никуда они не денутся, не убегут. Даже наоборот, примутся медленно, но неотвратимо подплывать, вызывая ассоциацию с тем туманным представлением о мачтовых кораблях под парусами, алыми, черными или не слишком, что она имела, в точности так, как они делают сейчас.
Холм доплыл, пришвартовался, испуская неслышные басовитые гудки, и Даен, подтащив свою необременительную ношу в форме мешка поближе к босым исцарапанным ногам, взошла на борт.
Разумеется, она знала, что так говорится – «взошла на борт». Если она ничего не соображала в парусниках, а уж тем более в их видах и устройстве, так это только потому, что те еще в двадцатом веке были списаны в утиль за ненадобностью из-за целиком и полностью устаревших технологий. И это ни в коей мере не значило, что она не выросла, как на сказках о феях и драконах, на отцовских рассказах о морях, пароходах, добыче рыбы и таможнях, завладевающих тобой на весь день и часть ночи, если не повезет, особенно с тех пор, когда временное правительство в заведомо обреченных, как и всегда, на провал попытках борьбы с коррупцией строго-настрого запретило взятки и стало преследовать тех, кто их берет. Таможенники тоже люди, и им тоже надо на ком-то вымещать злость.
Здесь траву словно всосало в землю на половину от ее обычной высоты. На вершине холма смысла не было расти высокой – она и так могла смотреть дальше других своих товарок на плоской земле поверх их голов. Рядом со столбом, он же мачта, он же копье, страдающее из-за недостатков фигуры и наверняка корящее себя за нехватку силы воли, нелепо торчал слепой, дотла обуглившийся пенек, невесть каким образом сломанный на расстоянии примерно полуметра от земли. В канареечной желтизне растущих из земли нитей прятались рассыпанные угли, черные с серебристыми вкраплениями, и травинки, как хищные анаконды, обвивали их, стремясь оплести, задушить и насовсем скрыть под полотном, сотканным из тонких стебельков. Ага, так вот, значит, кто украл дерево. Оно все-таки было, но потом пропало.
Тишину мучили (вроде и нарушают, а как посмотришь по-хорошему, так и не нарушают, но формально все-таки нарушают, хотя непонятно – слишком слабы, но ведь хоть какие-то) странные звуки. Даен прислушалась. Шурх-шурх-шурх-вррап-две секунды молчания-фрр-щелк-фрр-шурх-шурх-шурх-шурх-вррап-снова две секунды молчания…
Каменный столп – хоть не соляной, и на том спасибо – оказался темно-серым и шершавым, сделан был, судя по виду мелких кристалликов в колючей поверхности, из гранита и весь покрыт странными знаками. Скорее всего, это были просто комбинации случайно пересекшихся линий, какие всегда рисуют люди, по какой-либо причине желающие, чтобы их творение сошло за загадочные письмена древних исчезнувших цивилизаций. Что ж, на этот раз эта их мечта отчасти была воплощена в жизнь – столб украшали рисунки пусть не слишком-то древнего, зато действительно исчезнувшего народа. Насечки были еще очень свежи, будто только вчера мастер отнял долото от последней из них, утирая пот со лба, их резкие, острые сколы не успели сгладиться под ветром и окончательно исчезнуть, смытые дождями и улетевшие с каменной пылью. Что ж. Все знают – для камня «вчера» может отделяться от «сегодня» и десятком, и сотней лет. Даен обошла обелиск кругом, ленивыми движениями зрачков повторяя обрывочные фрагменты впечатанного в гранит узора, и нашла под ним мальчика.
Мальчик был тоже новым и свежим. Ему было от силы двенадцать, он стоял на земле на коленях, подобрав под себя ноги, а его волосы, когда-то, наверное, бывшие русыми, а ныне выгоревшие до цвета бежевого льна, были заплетены в забавную косу, короткую и толстую, жесткую, словно вырезанную из березы, лежащую на спине меж лопаток поверх рубашки. Рубашка – нечто, воплощающее аморфное переплетение грубоватых толстых нитей, крученых вручную, в подобие крестообразной формы – кедровой бочкой из сауны, но только белой и мягкой, обнимала щуплое тело, а черные штаны из старого вытертого кожзама явно были перешиты из чего-то другого, возможно, модного и женского, крупными и не везде ровными стежками по лицевой стороне ткани. Кажется, нить была та же самая, что стала основой рубашки и вообще дала ей жизнь. Ею же был перемотан и пушистый, как кисть для рисования, кончик косы.
Сначала маленькое, с острым подбородком лицо показалось Даен хмурым и встревоженным, но на поверку после некоторого рассмотрения оно явилось ей просто сосредоточенным и очень, очень серьезным. Мальчик глядел вниз, к основанию столба, туда, где находились его руки. Эти руки мелькали. Тоненькие, птичьи пальчики очень быстро, прямо реактивно, перебирали ровные, длинные, как человеческая жизнь в горах Тибета, ряды одинаковых маленьких карточек. Страшно было даже подумать, сколько именно карточек помещалось в ряд. Звук «шурх-шурх-шурх» сопровождал движение бумаги, прижимаемой сверху округлым светлым ногтем, а потом, по мере движения этого ногтя по направлению от столба к мальчику, распрямляющейся волной. Иногда, при редком, очень редком теперь ветре так делала и трава. «Вррап» получался, когда один из листков вынимался из общего ряда других, при взгляде сверху ничем не отличавшихся друг от друга – в освободившееся место неизменно вкладывался палец, дабы оно не потерялось. В секундные затишья слова на карточке, то ли набранные, то ли написанные, а может, местами и то, и другое вместе мелким шрифтом, заставляющим напрягать глаза, безмолвно и собранно окидывались взглядом. Потом изученный предмет, видимо, не отвечая запросам ищущего, ракетой летел на место, ввинчиваясь в шеренгу своих собратьев, ящик картотеки получал толчок узкой ладошки и с долгим «фрр» уезжал назад, с щелчком утопая в нише внутри столба, спрятанной в закрытом состоянии за каменной дверцей, теперь откинутой в сторону. И тут же рука, покрытая, как и высокие острые скулы, блестящим бронзовым напылением загара, делающим кожу темнее волос, ныряла следом и за маленькую скобку вытягивала из глубин гранита следующий ящик, говорящий тем же языком из одного звука – и все повторялось снова. И снова, и снова. За то время, пока Даен стояла и наблюдала, кинув сумку на досыхающие корни того, что некогда было деревом, пацан бегло просмотрел, читая, очевидно, по диагонали, добрых два десятка карточек, не задерживаясь, не разгибаясь и не делая лишних движений – разве что изредка сдувал с глаз тоненькие, как хвостики мышей-дистрофиков, летучие прядки.
Что-то сегодня ее воображение разошлось на эпитеты.
- Как звать тебя, чудо? – спросила Даен, упираясь руками в собственную талию и склоняя набок голову, едва прикрытую пусть густым, но очень, очень коротким карминным пушком.
Звуковой ряд резко оборвался на очередном «вррап», и карточка, поднятая в воздух, застыла неподвижно между небом и землей. Изящная, как на бабушкином медальоне из кремовой слоновой кости, вырезанном во сто крат деликатнее, чем лет семь назад еще мог нарисовать мороз на оконном стекле, голова повернулась, заставляя выпрямиться идеальную точеную шею, и на нее в упор взглянули два круглых глаза.
Да так взглянули, что что-то холодное, гладкое и скользкое словно пропустили у Даен между позвонков.
В этих глазах плескалось и горело расплавленное золото, разбавленное лимонным соком до прозрачной совиной желтизны. Это не были глаза двенадцатилетнего мальчика, сочетающиеся с традиционном представлении о мире, едущем к своему концу на катках из миллионов сосен, срубленных подряд. Это были глаза пророка. Предсказателя, одержимого фанатика – называйте как хотите, так или иначе, смысл остается все тем же, то, что написано в глазах, не изменишь и не сотрешь ничем. Вернее, были бы. Это были бы глаза человека, уверенного в том, что он слышит голоса богов и несет поверженному в прах человечеству их спасительную или карающую, добивающую из жалости волю, если бы не то самое безусловно вменяемое, сосредоточенное, деловое выражение в них. В его зрачках не горела сумасшедшинка, без которой пророк не пророк, а губы были спокойной прямой линией с чуть опущенными вниз уголками, и около них не притаилось ни одной морщинки, даже самой маленькой, как будто ему вообще никогда и ни с кем не приходилось разговаривать.
Именно поэтому она и не смогла бы сказать, спроси ее кто-нибудь, сейчас или позже, неважно, что именно в этом взгляде заставило ее поднять голову с плеча и поставить ее прямо. Разве что это была чрезмерная взрослость, не присущая порой и сорокалетним отцам семейств? Но этим никого не удивишь, теперь-то. В смысле, особенно здесь и сейчас, когда нет никаких причин не быть взрослым, равно как и становиться инфантильным нет никакого резона, потому что понятие возраста как таковое растворилось в кислоте миллионов кубометров воздуха, в которых больше нет людей. Можно быть молодым или старым только тогда, когда кому-то, хоть одной живой душе, есть до этого дело. Ведь все эти понятия детства и зрелости совершенно условны. Если ты ребенок – к тебе относятся бережнее, если ты выживший из ума старик – к тебе относятся терпимее.
Однако тут нет никого, кто мог бы стать терпимее или бережнее. Значит – никаких детей и стариков.
- Коди, - сказал мальчик, и его голос не был звонким. Хриплым он, впрочем, тоже не был. Его звучание было приятным, но уже начинало сохнуть, как и все вокруг. Голова снова повернулась в профиль, не менее безукоризненный, чем фас, глаза опустились, а пальцы снова, пусть не так быстро, пустились в путь по наполовину выдвинутому ящику. Теперь новый знакомый Даен позволил своему лицу выразительно показать, что ищет он что-то крайне важное. То ли он так пытался избавиться от лишних объяснений, то ли просто жара и тот факт, что искомое никак не желало находиться, начали выводить его из терпения. Звучит маловероятно, конечно – куда здесь можно спешить? Траву поливать не надо, баобабы тут тоже сроду не росли, выкорчевывать нечего, так что других развлечений кроме этих нескончаемых гор бумаги, порезанной на части, не слишком-то много, разве что поспать да изредка поесть. Но всякое ведь бывает.
Кстати о развлечениях. Даен буквально только что нашла себе одно такое. С учетом того, что количество живности на материке стремительно сокращалось, такая большая живность была замечательной находкой.
- Коди? – переспросила она и скептически выгнула широкую бровь. Вот что это за мода такая, скажите на милость – избавляться от волос на голове только для того, чтобы растить их на лице? Хотя выщипывать брови было еще глупее, тут уж возразить нечего. А без длинной шевелюры ходить куда легче, чем с ней, особенно в такую погоду. – Что это за имя такое?
- Кот-д’Ивуар, - пояснил он, не отрываясь от карточек. Кажется, теперь он искал что-то в ящике с буквами «л» и «к».
Даен показалось, что сочетание звуков этого имени ей знакомо. Она попыталась вызвать в памяти какие-то образы, но так и не смогла. Вспоминались только жара – но она вспоминалась ей в связи с любым предметом – и почему-то слоны, вымершие незадолго до ее рождения.
- Мать девочку хотела? – хмыкнула она, присаживаясь на землю рядом с боком обелиска. Главное – не касаться его руками, или спиной, а лучше вообще не касаться, а то и обжечься недолго, даже через ткань длиннющей, доходящей ей до колен выгоревшей и застиранной розовой мужской рубашки, вместе с бритой макушкой делающей свою хозяйку похожей на пациентку онкологической клиники. Солнце уже двое суток почти не сходило с неба ни днем, ни ночью, ни на время дождя. Последнее было всего страннее.
- Мать хотела маленькую африканскую страну, - совершенно спокойно парировал ее остроту золотоокий пацан. Очевидно, участия мозга для этого ему не требовалось. – Вот только слегка промахнулась, - говоря это, он передвинул руку (карточка, которую врасплох застиг первый вопрос, уже давно вернулась на место) дальше по ящику, и после невесомого «вррап», прозвучавшего как «вуаля», у ног Даен, вытянутых в траву шлепнулся маленький картонный прямоугольничек. Мальчику даже не пришлось его искать, как будто он уже столько раз вынимал его, что точно знал, что не промахнется.
- Сильно? – спросила Даен, поднимая карточку.
- Как видишь, на пару тысяч километров. До самой Южной Америки. Вернее, сначала до Австралии, а потом и до Америки. До Южной. Хотя в масштабах мира не так уж это катастрофично.
Ах да. Южная Америка, полная желтой травы и сгоревших деревьев, их дом родной, иссушенный сошедшим с ума солнцем.
Она быстро просмотрела карточку. Республика Кот-д’Ивуар, расположена на западном побережье Африки, официальный язык – французский, местные наречия, природа, бла-бла-бла тра-ля-ля… население – двадцать один миллион человек… а ниже какой-то шутник ехидно приписал черной гелевой ручкой: «было когда-то». Ого, да он сказал то, о чем никто и никогда не догадывался! Давайте все дружно сядем ровным рядком и пожалеем бедное-разнесчастное население Кот-д’Ивуара, выжимая в тазики мокрые платочки.
Тот парень, что вставил в сильно сокращенную статью из энциклопедии свой ехидный комментарий, не знал, что во время последней переписи населения всего земного шара, проводимой господином Ханговером примерно полтора года назад, было установлено – население земного шара составляют пять человек, корова, собака, последний заяц, престарелый и давно уже дышащий на ладан, ящерицы, рыбы и насекомые. Тем летом, позапрошлым, воздух еще не томился неподвижной завесой – сотни звенящих крылышек колыхали его, придавая душному мареву тонкую, неуловимую вибрацию жизни. А теперь – хоть бы звук, хоть бы комариный писк! Укуси Даен комар, она бы, наверное, не то что не стала бы его прихлопывать – она бы его поцеловала.
Вот только один комар не в состоянии ничего изменить. Для того, чтобы что-то изменилось, нужны как минимум два комара.
Тут как с людьми. Если их меньше двух – то их, считай, все равно что нет совсем. Закон, старый, как мир, каждой твари по паре, а иначе проваливай с ковчега, сиди, свесив ноги, на быстро уменьшающемся островке, когда-то бывшем вершиной какой-нибудь горы!
Даен уже и думать забыла, что бывает такое состояние мира, когда в нем живет не она одна. А тут – вот тебе раз! Пацан. Реальный такой, осязаемый, за галлюцинацию, обоснованную солнечным ударом, не сойдет, потому что карточки не проходят сквозь его пальцы, а пальцы не проходят сквозь его карточки, сидит тут, ищет себе что-то, как будто ничего не случилось, а сам, поди, тоже даже не догадывался, что не один.
Она что-то о нем слышала и раньше. Пятый человек из последних оставшихся на голубой планетке, сын молодящейся и бодрящейся подружки господина Ханговера, о которой он вечно болтал – так ведь и не о ком больше было, так что жаловаться не приходится.
Она кинула карточку назад, и та, пару раз перевернувшись, была поймана на лету, после чего Коди ловко препроводил ее на законное место, которое до этого удерживал левой рукой.
- Так ты австралиец? – спросила Даен.
- Да, - ответил пацан. – Бывший.
- Везет же. Значит, к жаре тебе не привыкать.
Он пожал плечами:
- А что в жаре такого? Да, в жару неудобно бегать и что-нибудь таскать, так здесь ведь и некуда бегать, а таскать так и вовсе нечего. Разве что ведра с водой, но они прохладные.
- А я с бывших японских островов, - поделилась Даен. – Там было холодно. Гораздо холоднее, чем здесь.
И для пущей ясности добавила, чтобы уж точно никаких сомнений не осталось в правдивости ее слов:
- Я Даен.
Мальчик соображал со скоростью молнии.
- Движение за альтруизм, единство и надежду? – чисто механически, судя по рукам, ни на секунду не прекращавшим поиск, расшифровал он с легкой интонацией вопроса.
- Оно самое, - кивнула Даен. – Надо же, и этот знает. У кого не спроси – все знают, прямо ужас, сколько умных развелось.
- Ну, кто же о тебе не слышал, - резонно заметил Коди. – В тебе было две сотни тысяч человек, ходивших по улицам с песнями и никого не трогавших, потом тебя расстреляли с новейших бесшумных вертолетов, один вертолет упал, наверное, птичка в лопасти попала, его разломали на куски, экологически чистое топливо загорелось из-за контакта с воздухом, все взорвалось, Евразия выгорела дотла, потом огонь перекинулся на Африку и Австралию, и человечество умерло, быстро, мучительно и с паникой.
С его стороны было очень любезно затронуть эту тему в связи с ее именем – но что уж поделать, если ее звали так же, как то, что все убило?
И ведь именно так все и происходило, он четко, сжато и ясно изложил и суть, и последовательность действий.
Все началось с демонстрации, с простой демонстрации. Альтруисты и в самом деле никого не трогали, на то они и альтруисты, просто пели и говорили с трибун, но вдруг пришли люди с электрошоковыми дубинками, а через пять минут это оказалось меньшим из зол, потому что вертолеты, подкравшиеся и в самом деле бесшумно, так бесшумно, как не смогла бы и кошка без когтей, застрекотали из автоматов сверху, с самой удобной позиции, прямо по белым и шоколадным, обритым наголо головам беззащитных женщин и мужчин. Промахнуться было невозможно – в такой-то человеческой массе, где, целясь в одного, заденешь по меньшей мере пятерых других, одного ранит в руку, потому что он тащил кого-то из вышеназванных пятерых в сторону, а еще восемь задавит толпа бегущих людей, пытающихся спастись от свинцового града и все-таки остаться в живых.
Но это были всего лишь цветочки. Один из вертолетов и в самом деле упал, и, хотя автоматные очереди не прекращались, вся эта человеческая сила, сломанные ряды живых, пусть и изрядно поредевшие, со всеми страхом, яростью и обидой набросилась на него. Непонятно, как и чем, ведь не голыми же руками, они смогли сломать корпус и разбить топливный бак, но он треснул, адская смесь из кислорода и прозрачного, как вода, горючего, признанного совершенно безопасным для окружающей среды – ах, какая ирония судьбы! – полыхнула факелом, лизнув крыши домов, и пошло-поехало. Огонь обнял все, до чего дотянулся. Автомобили плавились и лопались, как холодные стаканы, в которые налили горячей воды, газ и универсальное топливо вспыхивали снова и снова все дальше и дальше от эпицентра, потом занялись дома, людская одежда, птичьи перья и собачья шерсть, спичкой вспыхнуло первое дерево за городом, моментом истлела сухая трава. Огненный контур неровной окружностью с дрожащими краями полз вперед и во все стороны одновременно, оставляя за собой плоское, черное и дымящееся ничто. Ни живого, ни мертвого, ни железа, ни дерева, ни камня не оставалось за линией пожара. И, как потом выяснилось, потушить его даже не попытались.
В какой-то месяц все исчезло. Выгорело. Вымерло. Евразия, Африка, Австралия – все стало пустыней. Это был катарсис, очищение огнем, которому раньше подвергали только ведьм.
И, словно в насмешку, в качестве последней подлости со стороны судьбы, только после того, как все, сгорев, потухло само, на землю, полгода не знавшую дождей, обрушились каменные глыбы ливня. Он шел и шел, и снова шел, и не хотел прекращаться, словно запоздало рвался наверстать упущенное, и серые хлопья пепла плыли по мутным ручьям.
Нетронутыми остались лишь полюса, потихоньку таявшие и затопляющие все вокруг, видно, не имея желания отставать от постоянных дождей на этом поприще, да еще обе Америки – Северная и Южная, да и те лишь потому, что там никто не жил. Все сначала резко увеличившееся, а потом так же быстро пошедшее на спад с начала двадцать первого века население перекочевало поближе к обжитым центрам, в Евразию - так пчелы, замерзающие в улье зимней ночью, сползаются все вместе. И, безусловно, народ после начала войны, короткой, как красная вспышка сигнальной ракеты, ломанулся бы назад, в спасительные равнины, волей глобального потепления ставшие сплошь полями цвета лепестка подсолнуха, если бы все не умерли. Нет, без преувеличений, на самом деле все.
С горящего заживо берега сумели вырваться лишь восемь кораблей на солнечных батареях, под завязку забитых людьми. Остальные суда либо постигла та же участь, что автомобили с вертолетами – взорваться из-за безвредного топлива, которое можно было в теории чуть ли не пить, либо их в панике затопили еще живые люди, поддерживающие президента, просто для того, чтобы куда-нибудь деть энергию, за считанные часы до смерти поднявшуюся в них девятым валом. И все беженцы до единого считали себя счастливчиками. Они даже начали строить радужные планы, на каждом корабле свои, ибо средств коммуникации у них не было никаких, насчет того, как будут все вместе жить в деревянных домиках, разводить коров, волей случая оказавшихся на борту одного из кораблей, предназначенного для того, чтобы куда-то этих несчастных животных увозить, в общем, повторят судьбу старых английских колонистов, первыми (после дурно воспитанных испанских завоевателей, одетых под консервные банки, разумеется) ступивших на американскую землю. Эта идиллия с зелеными холмами и кудрявыми овцами на горизонте продолжалась, пока у них не кончился заряд аккумуляторов.
С этим ничего нельзя было поделать - солнце две недели не выходило из-за грозовых туч. Пришлось лечь в дрейф, а значит, рано или поздно затонуть при первом же волнении, а то и просто умереть от голода. Плюс ко всему, курса они тоже не знали, никто, и плыли исключительно наугад, надеясь на то, что повезет – ведь повезло же однажды.
Даен и ее родителям и в самом деле повезло. В первый раз - уже в том, что в день, когда все началось, они втроем оказались в Европе, около старой Италии, и всего одни сутки судорожной езды на машине в беспрестанном страхе того, что на воздух взлетит и она, приблизили их к спасительному побережью. Во второй – в том, что они смогли-таки добраться до берега, когда волны, поднятые ураганным ветром, перевернули все восемь кораблей вверх дном. Она плохо помнила, что тогда случилось, все-таки все дело происходило шесть лет назад, но была уверена, что в их мучительном, почти невозможном пути к земле фигурировала резиновая лодка. Ее отец всю жизнь прослужил на флоте, поэтому они наверняка смогли бы определить, куда им плыть, если бы не шторм и дождь. И, когда она уже подумала, что надежды нет, шлюпку по какой-то поистине невероятной случайности прибило к берегу. И первым, что они увидели в темноте, была полоса белого песка и желтая даже сквозь сумерки трава.
Так получилось, что до Америки (выяснять, до какой именно ее части, не было ни способа, ни необходимости) они добрались уже вдвоем – Даен и ее отец. Корова, как-то доплывшая следом и жадно жевавшая местную растительность, не в счет. Кроме них обнаружились еще живые, однако в весьма ограниченном количестве - некий странный оборванный, как, впрочем, и они сами после долгого путешествия без единого предмета первой жизненной необходимости, старик, назвавшийся господином Ханговером, женщина с отрастающими волосами под ежик, забавно торчащими вверх, что непонятно как спаслась из страны, охваченной огнем ненависти к альтруистам как к виновникам всего случившегося, да маленький мальчик с лицом, говорящим о самом что ни на есть сложнейшем случае аутизма. Она сама тогда их не видела, ей рассказывал папа.
Они ждали, конечно, как же без этого? И, возможно, даже надеялись. Но надежда и ожидание не помогли, и из морских пучин никто больше не выплыл. Это не служило поводом для скорби, иначе пришлось бы скорбеть и обо всех сгоревших в Европе, а на это ни у одного смертного не хватит ни слез, ни времени – это просто давало основания думать, что на всей Земле из людей в живых остались только они одни. Вполне возможно, что уцелели еще президент с парой человек приближенных, но разве же это люди? Нет, никогда даже близко не стояло. К тому же вряд ли с ними были женщины. А значит – вспоминаем уже сказанное – их все равно что не существовало. Только китайцы могут увеличивать свое количество без всяких проблем, просто подув на пучок волос с собственной головы.
- Просто моя добрая матушка, - прояснила ситуацию Даен, - обожала альтруистов всей душой, насмотревшись новостей по телевизору на уютном теплом диване. Ну, глупая была женщина, что было делать с ней? Не перевоспитывать же, право слово.
- О мертвых плохо не говорят, - без всякого упрека напомнил Коди. Не похоже на то, чтобы он был чересчур религиозен – значит, просто привычка. Что ж, и такое бывает. Все исчезает, а какие-то словечки, даже устаревшие, даже потерявшие всякий смысл, остаются.
- Откуда ты знаешь? – спросила Даен, и в ее голосе не было ни капли настороженности или подозрения. Им обоим подобные чувства были чужды как класс. В Америке – по сути, на большом пустом острове – бояться было совершенно нечего, а друг друга так и вовсе глупо. – Ведь не видел же.
- Господин Ханговер как-то раз рассказал, - блондин пожал плечами и вдруг сменил тему.
- Если ты японка, то наверняка знаешь, как альтруистов называли в Японии лет этак с двадцать назад, - сказал он.
Даен честно покопалась в памяти.
- Нет, не знаю, - наконец призналась она.
- Делать андроидов есть нехорошо, - объявил Коди, наконец-то оставляя в покое свои карточки и с наслаждением потягиваясь. Даен показалось, что она услышала приятный хруст его коротеньких позвонков, звучащих как маленькие деревянные кастаньеты.
Ах да. Андроиды. С этого ведь все и началось, с них и еще с дикой засухи, лишившей мир значительной части еды и всей до последней капли здравой упорядоченной экономики. Альтруисты всю дорогу были против роботов, даже тогда, когда те оставались всего лишь беспомощными куклами с неуклюжими движениями, без единого намека на сложную программу и тем более на интеллект в металлическом гулком черепе. Нельзя, мол, претендовать на звание Творца, хоть мы и не католики, да и вообще, эти роботы Азимова не читали, они же не знают, что им дозволено, а что нет. А ну как решат мир захватить?
Видать, протестующие решили на примере продемонстрировать, как обычно захватывают Землю. Неправильно, мол, товарищи, вы завоевываете мировое господство, вот как надо на самом деле, смотрите и учитесь, пока мы еще живы. Правда, их совесть не позволяла им убивать людей, пинать котят и ломать цветочки, поэтому они просто детально описывали возможную ситуацию в самых красочных выражениях.
А правительство их обижало и оскорбляло. Так что ничего удивительного в постигшем все сущее конце нет – любой бы обиделся, если ты к ним по-хорошему, а они к тебе безо всякого уважения.
Сколько Даен не размышляла над всем этим, она не могла понять одного – зачем альтруистки и их подруги-альтруисточки, иногда прехорошенькие, всеми возможными способами выводили волосы с головы. Они что, сами хотели стать похожими на андроидов, что было бы более чем символично? Или на новорожденных, в знак своей ни в чем неповинности? Или рекламировали новый метод химеотерапии? Или их просто мучил жар, исходящий от низко повисшего солнца, вот они и пошли на радикальные меры? А может, это чтобы специально отполированными при помощи воска и мягкой тряпочки лысинами пускать солнечные блики в глаза пилотам вражеских вертолетов?
Так или иначе, она сама делала это только потому, что отцу это нравилось. Он говорил, что она напоминает ему мать. Просто ксерокопия, писаный с натуры портрет. Вот только брови, чтобы не говорить «волосы», которых нет, у мамы были каштановыми, а не красноватыми, как у самой Даен, пошедшей непонятно в кого. Но это не такая уж и большая разница.
- Что ты тут ищешь? – спросил Коди. Он повернулся к Даен лицом, и она увидела, что у него на вороте пришиты две большие деревянные пуговицы с неровными дырочками. Почему-то ей показалось, то это очень мило. – Раньше я тебя тут не встречал.
- Цикорий, - ответила Даен. – Для кофе. Раньше я собирала его у дома, потом там он кончился, и я решила пойти поискать подальше. Но его и тут нет. – И в подтверждение своих слов она картинно потрясла в воздухе своим мешком. Послышался унылый шорох двух или трех сухоньких стеблей, спрятавшихся внутри него, сопровождаемый поднявшимся облаком желтой пыльцы. Пыльца летела и от мешка, и от рукава. Она была повсюду.
- Ты пьешь кофе? – вскинул тонкие брови Коди. Но, очевидно, это был риторический вопрос, потому что он добавил, задумчиво глянув на нее. – Ну да, нет. И не будет, я думаю.
- Почему? – не поняла Даен. Такая пессимистическая точка зрения ей не понравилась. А что такого? Она любила кофе без сахара – в условиях отсутствия последнего. Это был, пожалуй, единственный из признаков ее изнеженности цивилизацией, чей век продлился от времен этой самой цивилизации и вплоть до настоящего момента.
- Это сложно объяснить… - протянул Коди.
- А ты постарайся, - предложила Даен.
- Я постараюсь, постараюсь, - он отмахнулся, и его переносицу пересекла морщинка досады. – Но ничего не обещаю.
Потом немного помолчал и заговорил так, как будто замок взламывал. Каждое слово словно давалось ему с трудом.
- Ты ведь слышала, наверное, хоть раз мнение о том, что якобы… история циклична?
- Слышала, - кивнула Даен.
- Обычно это говорили, когда имели в виду, что какое-то событие, произошедшее, например, в прошлом веке… повторяется в нынешнем. Нет, не само событие, конечно, но похожее. Якобы все это не случайно, а подчиняется какой-то закономерности…
Говорили. Прошедшее время. Надо взять на заметку – это отражает мнение мелкого о сложившейся в мире ситуации.
- Ну да, и что? – перебила Даен. Она не была нетерпелива. Просто она не любила, когда воду лили почем зря.
Коди взглянул на нее немного раздраженно.
- А то, что все смотрят на историю слишком узко, в рамках маленьких локальных кружков. Никто почему-то не замечал, или по крайней мере не говорил, что есть и главный круг, самый большой, внутри которого вертятся все остальные. Знаешь, как чашки на карусели. И эта карусель начинается с сотворения мира. И замыкается там же.
Ну вот, этого-то она и ждала. Все же пророк, спрятавшийся до поры до времени за кустиком, затаившийся и молчащий, наконец проявил краешек своей истинной сущности. Пацан пошел нести теологическую чушь.
- Сотворение мира? – хмыкнула Даен, не скрывая своего совершенно недвусмысленного мнения по этому вопросу. – Адам, Ева, семь дней и тому подобная ерунда?
Они успели пройти эту поистине смехотворную теорию на молниеносных уроках истории в школе.
- Да нет же. Что ты за дурища! – воскликнул Коди.
Даен рассмеялась, услышав такую оценку, а он в ответ на ее смех нахмурился еще больше и отвернулся.
- Под сотворением мира я имею в виду момент незадолго до того, когда на Земле зародилась жизнь, - уже чуть спокойнее объяснил он секунд этак через десять. – Но непосредственно этот момент нас не интересует. Тогда на планете ничего не было, кроме расплавленных камней. А нам нужен период чуть-чуть позже, буквально… ах, я забыл, когда именно это было…
- М? То незапамятное время, когда динозавры ходили по Земле, а везде росли одни папоротники? – удивилась Даен. – Что-то там… кайнозой, мезозой и все такое прочее?
- Оно самое, - кивнул Коди.
Даен неторопливо окинула взглядом панораму задней стенки своего черепа. Ага, у нее есть несколько кусочков паззла, предположительно шесть или семь. Их можно сцепить вместе, если повернуть, ну, или просто как следует поколотить сверху кулаком, оба варианта хороши. В самых тяжелых случаях, когда говорят что-то особо неприемлемое, можно пустить в ход безотказный метод – ножницы. В их роли обычно выступает пропускание мимо ушей.
- Так ты, - медленно промолвила она – ты считаешь, что сейчас все возвращается… так сказать… на круги своя?
Надо подыграть ему. Хотя бы для того, чтобы попытаться понять, куда делся цикорий.
Хотя теория, объясняющая его исчезновения тем простым фактом, что данного неприхотливого растения тут не имелось пару-другую миллионов лет назад, больше смахивает на горячечный бред сумасшедшего, тихого такого, интеллигентного сумасшедшего.
- Что-то вроде того, - ответил Коди и снова кивнул. Очевидно, он был доволен тем, что его наконец-то понимают. Все-таки странный ребенок, очень странный. – Об этом говорят и твои ноги.
- А что не так с моими ногами? – Даен всегда была готова встать на их защиту. Свои же конечности, не чьи-то чужие. Не каждая девушка даже в лучшие времена так могла – вечно ныли: «толстые, кривые…».
- Посмотри на них, - предложил пацан. Как будто она ног своих никогда не видела! – На них же живого места нет, все исцарапаны.
Даен попыталась сообразить, к чему здесь это, а ноги в это время, застыдившись, согнулись, отползли назад и зарылись в траву, чтобы больше не видеть этого жестокого мира.
В ее голове всплыло (кверху белым мягким брюшком) что-то по этой теме. Кажется, по этой.
- А-а, - поняла она. – Это ты к тому, что тогда, в эти самые периоды мезозоя и кайнозоя, не было лиственных растений, были только папоротники и низкорослые кусты с иголками?
- Бинго, - довольно прищурился Коди. – Видишь, стоило начать думать, и сразу все стало легко и понятно.
- Но это же здесь не при чем, - начала отрицать Даен, пропустив его едкое замечание мимо ушей. - Я просто зашла в куст ежевики, который не смогла увидеть из-за травы, она здесь повсюду, противная такая трава, уже просто смотреть на нее мерзко, вот и все, и это ровным счетом ни о чем не говорит.
- Но ежевика здесь не растет, - возразил Коди. – Если бы она была, мы бы уже давно знали. И ели.
- Это тоже еще ни о чем не говорит. Может, мы все здесь просто настолько невнимательны и заняты своими внутренними проблемами, что не видим того, что у нас под носом.
- Хорошо, - согласился Коди. – Мы пойдем другим путем. Скажи мне, у этой ежевики были листья?
Даен задумалась. А потом пристыжено покачала головой, выражая полный крах своих оппозиционных доводов. Ежевики без листьев не бывает. А других аргументов у нее не было. Можно было бы сказать, конечно, что в условиях высокой температуры и отсутствия влаги растения приспосабливаются, меняя листья на что-то более практичное, но и на это можно было возразить, что во-первых, так быстро эволюция не протекает и во-вторых влаги тут из-за постоянных дождей более чем достаточно – берега за последние годы изрядно уменьшились. Хотя, надо заметить, сквозь сухой порошок, заменяющий Южной Америке почву вода утекала в недра быстрее, чем песок утекает из часов человеческой жизни, и вряд ли корни успевали ее зацепить, если только они не обладали реакцией снайперов.
Однако все это еще не значило, что надо было заткнуться.
- Значит, ты утверждаешь, что и деревья волшебным образом исчезли из-за того, что раньше их не было? – не без сарказма уточнила Даен, в которой слабо трепыхнулся последний протест.
В этом поле не могло изначально не быть ни одного дерева. Пару раз она видела их, когда ходила гулять. Года этак два назад. Может, чуть больше, может, чуть меньше, черт его знает.
- Да нет, - пожал плечами мальчик. – Просто сейчас же грозы идут… Постоянно со времен нашего прибытия сюда. Вот их все и сожгло, - и он неопределенно махнул рукой в сторону наполовину обглоданного огнем пенька.
- Чудесное совпадение? – Даен выгнула бровь. – Именно тогда, когда деревья не подходят под гипотезу, их все выжигает?
Это уже больше смахивает на божественное вмешательство, чем на циклы истории. Эх, заговаривается пацан.
- А тебе в детстве папа не рассказывал, что в грозу нельзя прятаться под одинокими деревьями, потому что молния всегда бьет в самую высокую точку на местности? – сухо ответил юный блондин вопросом на вопрос. И добавил немного погодя:
- Трава тоже загоралась, но ее тут же тушило дождем.
- Как, и в эту штуку на холме били молнии? – заинтересовалась Даен судьбой гранитного столба.
- Бывало пару раз, - улыбнулся Коди. – Но ему хоть бы хны. Да и что с ним станется, с каменным-то?
Его слова никакого смысла в себе не несли, по крайней мере, по сравнению с предыдущей их темой, и Даен их не услышала.
И ведь фишка в чем? Если внимательно приглядеться, можно заметить, что во всем этом есть доля здравого смысла. Во времена холоднокровных динозавров климат был гораздо теплее и суше, чем потом, а в последние два года печет здесь… просто нещадно… и вообще…
Чик-чик, здравствуйте, ментальные ножницы, думать обо всем этом – уже за гранью возможностей десяти процентов человеческого мозга, задействованных в мышлении и прочей работе, поэтому можно и не думать. Не будем. Да, действительно. Вот еще, глупости какие!
Поэтому она, не вставая, проползла мимо Коди, села у столба и незамедлительно запустила руки внутрь прямоугольной дыры, еще не успевшей закрыться тяжелой каменной дверцей.
Внутри нашлось что-то пыльное и тоже прямоугольное, в количестве нескольких штук, сложенных стопками.
Она подцепила одно такое что-то и вытянула на свет божий, по дороге рукой стирая с плоскости серый налет.
Это оказалась книга, толстая, со страницами большого формата, и на ней крупными разноцветными буквами было набрано название: «1000 вопросов обо всем и столько же ответов».
- Что это такое? – спросила Даен, с некоторой брезгливостью оглядывая книгу со всех сторон.
- Детская энциклопедия, - сказал Коди. – Знаешь, из тех, где написано понемногу о таких вещах, как космос, животные, о физике и тому подобном. Для всестороннего развития.
Все это, особенно слова «всестороннее развитие», он произносил совершенно спокойно, в его голосе не было того презрения, что должно звучать в интонациях здорового подростка. Утешало только то, что и одобрения там тоже не было. Там не было ничего. Его эмоции наступали перебоями и отрывками, как свет мигалки на машине скорой помощи.
- Ого, - бесцветно проговорила Даен. – Ты это читал?
- Ну да, - подтвердил мелкий. Кажется, он не понимал, что во всем этом плохого. – Мне тогда было семь.
- А. Ну, если семь, тогда ладно, - удовлетворилась таким ответом Даен, уже без опасений продолжая шарить в обелиске. Навряд ли там могло найтись что-то еще хуже. Даже ядовитая змея, гремучая, скажем, или простая гадюка оказалась бы радостью по целому ряду причин.
Следующей ее находкой стала толстая папка-скоросшиватель из синего пластика, раздувшаяся от вложенных внутрь разновеликих листов, исписанных от руки от края до края, а иногда, в особо тяжелых случаях, по диагонали от угла до угла. Она открыла ее и немного полистала. Год тысяча восемьсот такой-то – истреблен странствующий голубь, немного раньше – птица додо, тысяча восемьсот еще какой-то – стеллерова корова, две тысячи какой-то – гепард, синий кит, бабочка-парусник, майский жук, шимпанзе обыкновенный, тигр уссурийский, тигр бенгальский, тигр амурский, тупик, слон африканский, слон индийский, белый медведь, тушканчик обыкновенный, древесный кенгуру, енотовидная собака, большая панда, малая панда, сокол-сапсан, страус нанду, страус эму, лосось, португальский военный кораблик, венерин башмачок, береза обыкновенная, голубая ель, венерина мухоловка…
Добрая сотня, нет, добрая тысяча названий видов растений, птиц, рыб, насекомых, разнообразных млекопитающих и пресмыкающихся, где-то официальных, где автор мог их вспомнить, где-то принятых в быту, каждое с аккуратной подписью года и иногда даже месяца. Примерно двадцать последних страниц списка были датированы последними пятью годами жизни человечества. Хм. Что ж, наглядно, наглядно, ничего не скажешь.
- Дневник маньяка, - констатировала Даен, откладывая папку в сторону, потом подумала немного и убрала ее обратно в нишу с глаз долой.
- Он просто немного не дожил до самого большого счастья своей жизни, - сказал Коди, покачав головой. – Все, что он написал – это ведь всего лишь цветочки. Сама знаешь.
- Знаю, - сказала Даен. – И самое обидное, что большинство из этих четвероногих и крылатых бедняг просто-напросто съели.
Когда кончились овцы и свиньи, есть стали всех, кого могли поймать. А из тех, кого не ели, делали клей. Люди всегда так поступают.
- А особи из тех, кто не был обглодан, потом сгорели. Ну, или оттаяли, те, что на полюсах, и тоже умерли. Даже не знаю, кому из них больше повезло, - глубокомысленно изрек мальчик.
- А кто-нибудь из животных вообще остался на этой грешной земле? – решила спросить Даен. Так, из научного интереса. – Я точно знаю, что тут были зайцы, серые такие, повсюду бегали, но последний умер полтора года назад или просто в норку забился и не показывается. Я подозреваю, что мы сами их и истребили. Ханговер бил их почем зря и варил суп. Мошкары с недавних пор тоже не видно-не слышно. Либо она вся ходит пешком на цыпочках и прячется за травинками, либо тоже перемерла на корню. Возможно, Ханговер и из нее варил суп.
Она выдвинула пару ящиков, полных карточек, и лениво посмотрела вдоль них, потыкала пальцем в стройные ряды листов. Судя по надписи, там речь шла о явлениях и предметах на букву «п».
- Остались, конечно, - уверенно заявил Коди, как будто точно знал. – Именно поэтому я здесь и сижу с утра.
- Да? – заинтересовалась Даен, бездумно задвигая картотечный ящик в темноту – он въехал туда с тихим щелчком. - А в чем дело? Что ты ищешь, малыш? Я рассказала тебе свои цели, теперь твоя очередь поддерживать разговор.
Ей захотелось узнать, как эта груда мертвых воспоминаний о том, как люди сами все испортили, связана с живым пока еще животным.
- Мне нужно узнать о том, как лечить собак, - бесхитростно ответил Коди. Опять же – был ли ему смысл что-то от нее скрывать? Естественно, никакого. И никакой выгоды. – Я искал битый час, но ничего не нашел, хотя здесь чего только нет. Я посмотрел уже и по слову «собаки», и «лабрадоры», и «ветеринария», и… в общем, по всем словам, какие только смог притянуть за уши и привязать к теме, но ничего стоящего здесь нет. Только обилие совершенно ненужной информации. Я в полной растерянности, - признался он.
Собака. Собака?
Неужели та самая, что прибыла сюда еще из Евразии, где Коди каким-то непонятным образом оказался перед самым концом света, покинув родную Австралию? Еще выжила, родимая, живая, пусть и больная. И старая наверняка, этакая собачья бабушка. А значит, надо что-то предпринять. Пусть и дальше будет живая. Пусть и больная. И старая. Главное – живая. Нельзя же просто так, не думая, собаками раскидываться, их не настолько много, их не как собак нерезаных, простите невольный каламбур.
- У меня есть молоко, - зачем-то сказала Даен, еще не понимая, чем им это может помочь. – Оно полезное.
- Да? – оживился блондин, и она увидела, как разгорелись его желтые глазищи. – Откуда?
- У меня была корова, - ответила Даен. – Она хорошо плавала. Недавно она умерла, но немного молока я еще сохранила.
- Здорово, - признал Коди.
- Знаю, - не без гордости согласилась Даен, поднимаясь с земли и отряхивая рубашку от сухих травинок. – Пойдем, - решительно скомандовала она. – Нечего сидеть и сохнуть, сохнуть можно и стоя. Будем спасать собаку. На месте разберемся, что именно нам делать. Тут ты все равно ответа не найдешь, в такой-то куче всяких бумажек.
Мальчик тоже встал (его ноги были предусмотрительно обуты в некое подобие плоских балеток из мешковины или чего-то подобного, призванное защищать от колючек, которых и правда в последнее время в поле много развелось), после чего закрыл обелиск, как будто боялся, что из него что-нибудь украдут - дверь щелкнула и припала к стенке так плотно, что Даен перестала ее видеть – всего лишь еще один прихотливо изогнутый завиток в общем узоре и ничего более - и пошел вниз с холма. Даен последовала за ним, на всякий случай прихватив свой мешок.
- Ты сможешь найти свой дом, когда будешь возвращаться? – побеспокоился за нее Коди, когда они шли по золотому полю, и трава доставала ей до пояса, а ему едва не до плеч. – Ориентиров здесь нет никаких.
- Уж не заблужусь, - усмехнулась Даен. – Было бы где блудиться, так ведь все поле простреливается.
Ее дома отсюда и в самом деле видно не было. А вот его дом они узрели совсем скоро. Сначала он появился далеко-далеко, похожий на кучу почерневшего от воды плавника на берегу моря, который Даен каждое утро видела, выходя из дома (обычно подобные кучи появляются на побережье после шторма, и вам не хочется подходить, чтобы узнать, из чего именно они состоят), но потом потихоньку обрел некое подобие очертаний. Лучше от этого не стало, ибо это были только очертания, смутные и расплывчатые, а не форма в общепринятом понятии чего-то четкого. У приземистой конструкции, в которой Коди спал и иногда ел – другого значения для них дома не имели, разве что еще иногда прятаться от дождя, если он вконец доконает – была практически плоская крыша и неопределенное количество стенок, созданных из разнородного материала, с первого взгляда не поддающегося идентификации, а еще вся она как будто силилась растечься, расползтись в разные стороны, точно расплавленные часы на картине Дали, распластаться по земле и слиться с ней окончательно.
Вся эта картина поначалу немного напугала Даен. Но когда они подошли, и оказалось, что крыша устлана давно высохшей побуревшей травой, стены сложены из разнокалиберных палок с редкими вкраплениями не менее разнокалиберных темных досок без признаков какого-либо скрепляющего вещества между ними, а вход в дом есть ни что иное, как зияющий пустой дверной проем (еще раз вернемся к сказанному выше – красть было не только некому, но, пожалуй, и нечего), в то время как сама дверь, исцарапанная, в лохмотьях сползающей белой краски, с круглым некогда застекленным, а ныне разбитым окошечком в верхней части, по-видимому, каютная с одного из кораблей, преспокойно стоит себе и работает частью стены, ее страх достиг апогея.
- Можно, я не буду входить внутрь? – спросила она, опасливо вытягивая шею, будто старалась заглянуть за угол.
Вообще, дом выглядел так, как будто об него большая кошка когти поточила, оглашая окрестности чудовищным рокотом громогласного мурлыканья, и доверия это как-то не внушало.
- Что такое? – не понял Коди.
- Я боюсь, что оно рассыплется, - Даен потрясла головой. – Или я упрусь в потолок головой, и тогда оно точно рассыплется. Мне кажется, оно рассыплется в любом случае, вне зависимости от того, буду я там или нет, но тем не менее мне не хотелось бы быть внутри, когда оно начнет рассыпаться.
Коди весело фыркнул.
- Не бойся, - сказал он. – К стенкам можно прикасаться, они от этого не рушатся. По крайней мере, не сразу К тому же моя мать была еще выше, чем ты, и ничего – жила как-то. В крайнем случае ты всегда можешь пригнуться.
Шутник, ха. Уж не думал ли он, что сделал ей комплимент, когда сказал, что она верста коломенская?
Ладно, не стоит об этом. Все равно в баскетбольной команде она была самой лучшей.
- А если по правде, то здесь все крепкое, - уже серьезнее успокоил ее мелкий. – Господин Ханговер как-то умудрился построить этот дом из кустов и корабельных досок. Деревья мы не рубили, да и нечем было. У него был перочинный ножик, но им, сама понимаешь, много чего не сделаешь. Хотя как-то раз он умудрился расколоть целое бревно на дрова. Привязал ножик к палке и начал рубить. Не думаю, что это было так уж необходимо, готовить можно было бы тоже на кустах, просто каждый на этом огромном острове святой Елены развлекается как может, - он пожал плечами и добавил:
- Все лучше, чем сидеть без дела. Мама, например, долгое время только тем и занималась, что ходила по берегу и собирала вещи с наших кораблей, которые выбросило приливом.
Пригнуться и правда пришлось, но только в дверях – внутри было не так уж и тесно. Полумрак пронизывало жидкий янтарь солнечных лучей, заставляющий пылинки плясать не хуже, чем флейта заклинателя заставлял плясать королевских кобр, пока те не вымерли. Предметы, попавшие в световое пятно, виделись резко и ярко, и на их гранях и углах словно плясали сверкающие штрихи, остальные же прятались в полумраке, усиленном за счет того, что глазам не под силу быстро перестраиваться со света на тень.
Вообще, Даен сразу удивило, что всяких вещей, и светлых, и темных в комнате было много, просто ужасно много. Конечно, все их количество в сравнение не шло с весом того барахла, что некоторые пожилые женщины хранили у себя в квартирах, однако в условиях того, что практически все полезные для жизни предметы остались почивать на дне морском рядом со своими хозяевами, это действительно было очень много. Видимо, загадочная леди, мать Коди, и в самом деле долго и далеко ходила. Что ж, каждый и в самом деле развлекается как может.
Около стены стоял стол, сколоченный из куска фанеры и трех коротких брусков. Хотя «сколоченный» здесь не более чем средство художественной выразительности – на самом деле бруски стояли, а фанера просто лежала сверху. На этом довольно шатком устройстве приютились несколько стеклянных бутылок, некоторые целые, другие с отбитыми горлышками, катушка ниток, тех самых, что позволили появиться на свет рубашке Коди и отчасти его штанам, толстая книга в твердой обложке и рамка с черно-белой фотографией довольно бледной бритой под ноль женщины. Под столом спряталось подобие ведра, возможно, когда-то бывшее настоящим ведром, которое не пощадили время и вода, и мешок. Судя по его округлым очертаниям и едва уловимому запаху сухой земли, в мешке была сырая картошка.
Картошкой Даен не заинтересовалась (ну разумеется, ведь у себя в Японии они питаются исключительно сырым рисом), ведро тоже осталось без ее внимания, а вот на фотографию она посмотрела, прищурив и без того узкие глаза, чтобы различить хоть что-то в темноте.
- Твоя мать? – спросила она.
- Ага, - кивнул Коди. – Это старая фотография, - пояснил он. – В смысле, состаренная. Она даже специально оделась так, как одевались десять лет назад. Сейчас, значит – уже шестнадцать лет назад… Не знаю, зачем она взяла ее с собой, но она всегда говорила, что это удачно, потому что здесь нет ни одного зеркала, а забыть, как она выглядит, ей не хочется.
- Что с ней случилось? – без зазрения совести полюбопытствовала Даен. Все эти байки о тактичности застенчивых японцев – всего лишь байки. Безнадежно устаревшие, к тому же.
- Господин Ханговер увел ее искать город в надежде на то, что там кто-то еще есть, и что-то у них там произошло… Не знаю. Он сказал, что она упала в какую-то яму, что-то там себе сломала, и вытащить ее оттуда у него не получилось, но не факт, что так оно и было.
Даен понимающе кивнула. Что ж, двум сиротам жить веселее, чем одной сироте. Хотя бы есть кому пожаловаться.
- Знать бы теперь, куда делся сам господин Ханговер, - заметила она. – Я не видела его уже месяцев пять, а то и больше, если, конечно, время здесь вообще не застыло. Хотя похоже на то. Раньше хоть было что-то, похожее на смену времен года, а теперь и того нет – всегда одинаково жарко.
- Кто его знает, - Коди пожал плечами. – Ему все на месте не сиделось. Вечно ходил куда-то, что-то искал…
В углу лежала какая-то куча из пластика, в прах проржавевшего железа и разноцветных веселеньких проводов. Похоже, это были обломки каких-то раций, или радиоприемников, или, возможно, бортовых компьютеров – разобрать было сложно, так как теперь все это напоминало спрессованный до однородной массы куб мусора на станции переработки технических отходов.
- Старье, - прокомментировала Даен и, мельком взглянув на эту последнюю дань киберпанку, тут же отвернулась от нее, узрев наконец настоящую цель своего прихода.
Цель лежала на кровати, представлявшей из себя мешок, набитый соломой и накрытый чем-то вроде грубой простыни. Возможно, они сами пряли и сами ткали, вдруг подумала Даен, просто с уходом матери Коди куда-то дел за ненужностью соответствующие приспособления. Возможно, сжег. Во всяком случае, корзины они точно плели сами, вроде вот этой, помещающей в себе цель. Она села на тюфяк и заглянула внутрь полусферы с неровными краями. Даже такие края у корзины были чудом, если учесть, что ее некогда изготовил человек, раньше державший в руках только вилку.
Внутри на подстилке из теплой сухой травы маленьким и жалким, изредка вздрагивающим клубком свернулся щенок лабрадора. Он был совсем маленьким, с висячими ушами и светлой шерсткой, его хвостик по толщине напоминал хвостик крысы, да и тот, наверное, пошире будет, а мутные карие глаза были наполовину закрыты.
При появлении Даен щенок даже не дернулся, не шевельнулся. И именно это почему-то заставило дрогнуть даже ее не слишком-то мягкое сердце. И дело было не в том, что перед ней был такая милая, маленькая, сладкая зверюшка, которая может забавно гавкать и прыгать.
Дело было в том, что последнее, даже не «возможно, последнее», а точно последнее млекопитающее на всей грешной Земле лежало и умирало, и ему было плохо и больно, а смерть все не желала сжалиться над крохой и наконец забрать его, тем самым прекратив его мучения.
Она очень, очень осторожно коснулась пальцем бархатной шкурки. Та горела огнем.
И, наверное, испытала то же, что давным-давно почувствовал смотритель зоопарка, взявший в руки самца странствующего голубя, отчаянно отбивающегося от него крыльями и клювом, и вдруг с пугающей, острой ясностью осознал: эй, да ведь он же последний!
Это ощущение, похожее не внезапное воспоминание о том, что, уезжая на Гавайи, ты забыл выключить воду, а ванна заткнута пробкой, усиленное и ухудшенное во сто крат, Даен больше никогда не хотела бы испытать.

@темы: конец света

21:02 

Гелио, часть вторая

Живи как захочется, пока все не кончится (с)
Она только и смогла спросить:
- Давно это с ним?
- Дня три, - так же ответил ей Коди. – Ее мама умерла недели с две назад, и вскоре она заболела… Хотя она уже достаточно взрослая, чтобы питаться твердой пищей, да и поначалу все было в порядке, что-то явно пошло не так, и… Ее зовут Гелио, - закончил он, запуская пальцы в волосы у лба, гладко убранные назад, к косе на затылке.
- Гелио, - повторила Даен. Она встала и начала шагать по комнате, подперев подбородок рукой, чей локоть оперся о другую руку, обвившуюся вокруг талии своей хозяйки. Все ее мысли до единой были заняты маленьким существом из корзины. Что делать, что предпринять?
Ее взгляд упал на книгу на столе, и та из-за привычки людей, занятых размышлениями, брать первый попавшийся предмет и вертеть его в руках, тут же оказалась в цепких лапках Движения за Альтруизм, Единство и Надежду. Зашелестели странички, замелькали ровные, отпечатанные в типографии и почти не тронутые влагой и пылью столбики цифр и букв.
Сначала она не могла ничего понять и только листала книгу, пытаясь сообразить, что же это такое и зачем, а потом, сама не веря в свои слова, спросила вполголоса:
- Это что, полная история?
Фолиант был таким тяжелым, что она едва могла его удержать. И от него пахло прошедшими и соскользнувшими в никуда веками.
Та книга, по которой они проходили историю в школе, была тоньше раз в девятнадцать, и набрана была крупным шрифтом. С картинками. С хорошими такими, тщательно детализированными цветными картинками.
А здесь – все было лаконично и точно. Каждая дата стояла там, где ей надо было стоять – от приблизительных сроков постройки египетских пирамид до теракта с башнями-близнецами одиннадцатого сентября две тысячи первого года. И ни одна из них не была упущена. Каждый киевский князь, правивший хотя бы один день, каждый французский король легли в страницу и замерли, отпечатавшись там навек как лик того, что на самом деле было.
- Ну да, - ответил Коди.
- А такая бывает? – усомнилась Даен.
- Ну, видимо, да, раз она есть. Я взял ее почитать. Сначала пробавлялся картотекой и прочей ерундой, а теперь вот, через шесть лет – добрался. Обычно я делаю это прямо там, у столба, но на этой неделе мне надо было присматривать за Гелио. Страшно оставлять ее одну даже ненадолго.
Страницы летели из конца в начало, открывая все новые и новые эры. Вот эпоха возрождения, вот Советский союз…
Взгляд Даен упал в низ страницы и остался там, словно приколоченный гвоздем, около записи, говорящей: «22 июня 1941 года – Советский союз вступает во вторую мировую войну».
Тысяча девятьсот сорок первый. А год конца света, тот, когда разогнали демонстрацию альтруистов, положившую конец всему, был две тысячи сорок первый. Ровно через сто лет.
Сейчас Даен очень пригодилась бы картотека, но и без нее у нее перед глазами замелькали длиннющие цифры – количество погибших во второй мировой. Во время их апокалипсиса навряд ли умерло меньше. Может, больше, может, столько же. И, главное, тоже когда-то летом, не то в июне, не то в июле, в разгар засухи и невыносимой жары…
Круг замкнулся. Один маленький, локальный, как назвал такое Коди, круг. Всего один. Такой короткий – всего-навсего сто лет, и вот он, весь на ладони. Смотри, анализируй, сопоставляй.
Даен хлопнула книжной обложкой из твердого картона, и вверх взметнулось облачко пыли.
- Так что ты там говорил о том, что история циклична? – спросила она, даже не оглядываясь.
- Что ты там увидела? – выдохнул Коди, вскинув голову. Судя по голосу, он насторожился. И главное – он как-то понял, даже не по ее вопросу, прозвучавшему вполне нормально, а просто понял, что она увидела что-то незаурядное и, возможно, страшное. Но Даен было все равно.
Еще ни один человек так быстро не уверовал.
Это было похоже на то, что чья-то сильная, уверенная рука сорвала с ее глаз мутные закопченные очки, и то, о чем раньше она только говорила, но не видела, словно выдвинулось вперед и замигало разноцветными лампочками, крича о том, что вот оно, здесь, и весь упорядоченный мир вокруг довольно щелкнул пальцами и объявил: «Бинго!». Если Коди и не был пророком, то гениальный проповедник в нем явно умирал.
К семи кусочкам паззла добавилось еще два, и их не пришлось колотить и подравнивать. Все само повернулось, подвинулось и встало на свои места. Стал виден угловой кусок картинки. Картинка изображала что-то яркое и полосатое, похожее на шизофренический бред или детскую телепередачу.
- Неважно, - сказала она. – Так что?
Коди замешкался с ответом. Конечно, у него и в мыслях не было ничего скрывать и превращать в тайну, скорее всего, он просто пытался выбрать слова, которые смогли бы выразить реальность именно такой, какова она была, а не обозначить ее десятком штрихов, желал сказать что-то четкое и ясное, но Даен секунда казалось вечностью, и ее темперамент, обычно ровный и флегматичный, вдруг горячим вулканом плеснул кверху.
- Ты явно что-то не договариваешь! – прикрикнула она, кидая книгу на стол, отчего тот опасно вздрогнул, а фанера задребезжала. – Иначе ты не трясся бы так над этой собакой. У тебя глаза циника, ты не можешь ее настолько любить! Да и этот обелиск сам по себе в поле не вырос. Ты все знаешь, но почему-то не говоришь, черт тебя побери!
Коди смотрел ей в спину и, очевидно, ждал, когда она вдоволь накричится и снова затихнет. Даен резко повернулась на несуществующих каблуках, чувствуя босыми ногами шершавость земляного пола, избавленного от вездесущей травы, и впилась в него острым, как шуруп, забиваемый в стенку молотком, взглядом почерневших глаз.
- Скажи-мне-все, пацан, - потребовала она, и что-то в ее голосовых связках угрожающе зашипело.
Ее сознанию не хотелось так реагировать. Но в ней натянутой, готовой лопнуть струной запел запоздалый страх фатума. До того она не думала, что все вокруг нее так… неизбежно. Так окончательно. Что все кончится – и больше не будет ничего. Ни второго сезона, ни сиквела. И не стоит ждать неожиданного выверта сюжета перед самым концом, когда все взрывается, зато все выживают, в последний момент забравшись в тайный правительственный бункер.
А теперь она догадывалась. А этот мелкий белесый парень знает – и какого-то ничего ей не говорит!
- Тихо, - сказал Коди и опустился на свою монастырскую кровать. – Если ты немного помолчишь, я все тебе объясню по-хорошему. Глядишь, что-нибудь да поймешь.
Даен покорно заткнулась, намеренно не заметив последней фразы, и оперлась бедром о край стола. Он единственный в этом доме не казался чересчур хлипким, раз устоял после бомбежки здоровенным учебником истории. А то она боялась уже и на пол садиться – ей казалось, что тот провалится, ибо успокоительные речи хозяина с самого начала имели противоположный эффект.
- История циклична, - начал блондин, в задумчивости покусывая тонкие губы. – На этом мы вроде сошлись. Примем за аксиому. Однако круги тоже бывают разные. Когда я сказал тебе, что маленькие круги вращаются внутри большого, я, возможно, был не вполне точен… Я не знаю, как объяснить это тебе, - промолвил он, зажмурившись и нервно переплетая пальцы.
Даен молчала. Он тоже замолчал, и они немного посидели в тишине. Она слышала только его глубокое дыхание и тихое, почти незаметное шуршание воды снаружи. Если бы поднялся хоть небольшой ветерок, трава заглушила бы ручей, но ветра не было.
- Я попробую начать с другого конца, - молвил Коди, откидываясь спиной на шаткую веточную стенку. – Дело в том, что… может быть, ты замечала, когда вы проходили историю… каждая последующая эпоха была короче предыдущей. Иногда намного, иногда всего на пару десятилетий, но всегда короче. Динозавры просуществовали на Земле не один миллион лет, да и Византийская империя как родилась вместе с миром, так и умереть должна была вместе с ним, а вот, например, эпоха развитых технологий… та, что началась около две тысячи двадцатого года, так вот, она ведь прожила всего ничего. Все это – и войны, все более и более страшные, со всеми этими биологическими атаками и ядерными бомбами, и даже человеческие жизни – становится короче и короче. Так?
Даен разглядывала паззл в своей голове. Его новые кусочки пока по форме напоминали миниатюрных осьминогов, да и по консистенции, пожалуй, тоже. Но тем не менее они возникли.
- Так, - кивнула она и позволила ему продолжать.
- Хорошо. Я к тому, что и такое положение вещей можно вписать в круг. Вот представь себе окружность с маленьким центром, с проколом от ножки циркуля. И она, эта окружность, расчерчена на кольца, как диаграмма. Внешнее – самое большое. И по мере приближения к центру они сужаются и сужаются. А мы – человечество, люди – мы прыгаем с круга на круг, снаружи к центру. И по ходу движения смещаемся в сторону. Скажем, по часовой стрелке. И так до самой середины.
Даен представила себе.
Так вот что было нарисовано на той картинке, что она собирала! Окружность в разноцветных полосках, с крохотным эпицентром внутри, похожим на раскаленное земное ядро.
- Если принять это, - продолжал Коди, глядя в потолок. – остается только одна проблема… совсем маленькая. Надо разграничить эти круги, эры. Когда заканчивается одна и начинается другая? Тут попробуй пойми. Считается, что границами исторических периодов становятся всякие крупные важные события, но это ведь чаще всего так субъективно. Несомненно, один кончился, когда произошел тот пожар, потому что людей не осталось… ну, мы с тобой не в счет, мы – последние проявления вида, обреченного на вымирание, - Даен хмыкнула, услышав это, но промолчала. – Даже если бы у нас вдруг ни с того ни с сего родились дети, - на этот раз Даен хмыкнула еще более скептично – они бы прожили жизни – и все. Сами они не смогли бы произвести на свет никого жизнеспособного. Так что это дело решенное. Но что делать со следующим периодом, начавшимся сразу после того, как все сгорело? С тем, в котором вот прямо сейчас живем мы с тобой? Как скоро он закончится с учетом того, что продлится все не больше двадцати лет, а шесть из этих «не больше двадцати» уже прошло? Я не знаю. Но я подумал…
- Так и знала, что ты умеешь, однако радостно видеть подтверждения моей безумной веры.
- И на том спасибо. Так вот. Я подумал, что новая эпоха начнется, когда умрет последнее млекопитающее. Все-таки млекопитающие очень важны в мире. Или, может, не только млекопитающее, а, скажем, последнее животное вообще. Их ведь тоже… нет уже. Всех этих насекомых и птиц – все исчезли. Люди тоже не в счет – мир уже уверен, что они уничтожены. А вот Гелио… Гелио осталось. Пока осталась. О господи, как я косноязычен.
- Ничего, я понимаю, что ты хочешь сказать, так что упрекнуть тебя некому. То есть ты… - подсказала Даен, начавшая уже потихоньку (зато тщательно) кое-что понимать.
- Да, - сказал Коди, и ей показалось, что в его глазах отразилось что-то, похожее на грусть. Или нет, скорее на страх, смешанный с грустью. – Я не хочу, чтобы что-то менялось.
Даен не захотела этого слышать. Это не вязалось с образом пофигиста. В смысле аутиста. Ее мысль предприняла странный скачок в сторону и назад, этакой заячьей петлей.
- Значит, тот несгораемый шкаф в чистом поле поставили те, кто знал о том, о чем ты сейчас говоришь. Или, по крайней мере, догадывался. Они надеялись, что людей все-таки выживет побольше, достаточно для новой перспективной общины, и оставили им… кхм… базу знаний, назовем это так. Как-нибудь приехали сюда незадолго до начала всего веселья и воткнули в землю эту свою стилизованную глыбу, чтобы наивные будущие поколения приняли ее содержимое за мудрость далеких предков. Я правильно говорю?
Это было все, что они могли оставить в наследство выжившим. Детскую энциклопедию, перечень птиц, что больше никогда не прилетят (хотя он, пожалуй, все же попал туда случайно, Даен, по крайней мере, очень хотелось на это надеяться), идеально разложенную совершенно бесполезную картотеку, созданную лишь для того, чтобы занимать место, и единственное сокровище – их настоящее прошлое под картонной обложкой, то, что на самом деле было.
- Наверное, правильно.
Сегодня солнце зайдет.
И уже неизвестно, взойдет ли оно завтра.
Если умрет этот маленький, пожираемый лихорадкой детеныш собаки, в мире что-то непоправимо, безнадежно перевернется, и тогда ничего уже нельзя будет обещать.
Квадратное изображение круга в радужных разводах вроде следов бензина на луже собралось и завертелось на воткнутой сквозь центр стальной иголке, как юла, сливаясь в сплошное пятно, круглое и белое.
Гелио запищала. Вышло очень жалко или, скорее, жалобно, протяжно и высоко, как скрипение старой двери на заржавевших петлях. Как-то раз у Даен сильно простудилась черепашка, когда два дня просидела в подвале, так вот, она издавала похожие звуки, а потом ее усыпили.
- Мы говорим не о том, о чем нужно, - решила Даен, стараясь не моргать, ибо каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними плясала разноцветная окружность. – Я пойду за молоком, а ты пока заверни ее во что-нибудь, что найдешь. Согрей, в общем.
За время их разговора она сориентировалась в пространстве. Ручей, который она слышала, впадал в море рядом с ее домом, она вспомнила это буквально только что. Оставалось только определить, в какой стороне – а это легко, когда знаешь, где находился холм – и идти вдоль воды. Потеряться сложно, тут не так много ручьев, если вспомнить о том, какое все вокруг сухое и горячее.
- Ладно, - кивнул Коди, пододвигаясь к корзинке.
Даен покинула растекшийся дом, захватив с собой твердую и непоколебимую уверенность в том, что Гелио надо во что бы то ни стало спасти. Кот-д’Ивуар произнес заветные слова. Оказывается, она тоже не хотела, чтобы что-то менялось. Ей нравилась новая жизнь. Тихо, тепло, никаких тебе машин, никто не трогает, свежий воздух, тяжелый и здоровый физический труд, приятное общение… с самой собой - а с кем еще можно приятно пообщаться? Плюс – никакой политики, никакой бюрократии, никаких инфляций и вооруженных конфликтов. Нет, ее определенно все устраивало, совершенно все.
За размышлениями о том, что былой порядок может быть утрачен в мгновение ока, сменившись хаосом, она даже не заметила, сколько времени у нее занял путь домой. Ручей и в самом деле вывел ее, как путеводная нить, на песчаный берег, где волны лизали прибрежные камни, там она догадалась повернуть голову и обнаружила, что уже на месте.
Когда они с отцом прибыли сюда, в место их будущего пожизненного заключения, далеко от берега отходить не пришлось – прямо тут, у края моря, нашлись уцелевшие постройки. Их значение определить так и не удалось, как и строителей, но тем не менее ее дом, в отличие от хибарки Коди, не напоминал мягкий сыр, полежавший на солнце – скорее, он напоминал бетонный спичечный коробок. И таких в ряду стояло не меньше десятка. Что ж, зато он не собирался разваливаться, и она могла спокойно хоть чечетку танцевать, хоть об стены орехи колоть, если бы у нее были орехи, конечно.
Двери в проеме у нее не было точно так же, как у Коди, и напротив этого проема в противоположной стене был еще один проем, тоже без двери, и комната получилась со сквозной дырой. Так что температура тут стояла такая же, как и на улице – а у блондина было прохладнее и вроде даже не так душно. Ладно, тут он ее обогнал.
Зато у него не было подвала, а у Даен был. Она резвенько прыгнула в дырку в полу, из-за которой ночью лучше было ходить с осторожностью, чтобы сохранить ноги и голову в целости, отыскала там бутылку с молоком, придирчиво оглядела и понюхала. Что ж, для продукта трехсуточной свежести очень даже прилично – спас холод подземелья. Лучшего желать не приходится. Надо было захватить с собой с материка холодильник. На солнечных батарейках. Ну, или на работе водяной мельницы, все одно – электричества-то нет. Да и мельницы тоже. Да и воды, пожалуй. Вот черт.
Ладно. Пора в обратный путь. Она спрятала бутылку за пазуху, чтобы хоть как-то уберечь ее от солнечных лучей. Черная тряпка была бы как нельзя кстати, но у нее из мебели имелись только эта бутылка с крышкой и еще одна бутылка без крышки, а из одежды – рубашка и штаны. Мужские, еще отцовские, пятьдесят какого-то там размера. Ботинки он еще задолго до своей смерти выкинул за ненужностью, а рубашку отдал ей – из единственного своего платьица она выросла в момент, вытянулась вверх, как бамбук – и сам остался в одних этих штанах. Кстати про штаны. Даен отыскала их в каком-то углу, вынула бутылку из-за пазухи и завернула в штанину. Так все-таки получше будет.
Она шагнула за порог, одним прыжком перемахнула через узкую капустную грядку, уставленную созревающими гладкими, глянцевито поблескивающими в сиянии небесного светила кочанами, которым суждено было стать ее пищей на ближайшие два месяца, пока не вырастут новые, нашла протоптанную дорожку в желтой траве, ручей рядом с дорожкой и пошла обратно, неся сверток с бутылкой под мышкой.
Теперь она могла немного не думать ни о каких глобальных проблемах, подгоняемая приятным чувством того, что свою часть договора она выполнила, то есть теперь чья-то бессмертная душа по контракту принадлежит ей, и смотрела по сторонам.
Деревьев не было, но не было их точно так же, как и утром, не больше и не меньше, то есть об этом можно было вообще не задумываться. Не было и мошек. Это было прискорбно, но, опять же, привычно. Зато когда Даен запнулась за колючку, коварно притаившуюся в траве, отпрыгала свое на одной ноге, ругаясь сквозь зубы, присела на корточки, раскопала переплетение желтых лент и стала изучать мнимую ежевику, она увидела что-то новенькое. Листьев у нее и правда не было. У нее были только колючки, большие и острые, и вообще вся она выглядела как-то очень уж неживой, радиоактивной такой, и напоминала проржавевшую до черноты колючую проволоку. Даен даже попробовала сломать стебель, чтобы убедиться, что это и в самом деле растение, а не металл. Сломать получилось – ценой исколотых в кровь пальцев. Но, признаться, ей было бы спокойнее, если бы это и в самом деле была колючая проволока. Привезенная, скажем, инопланетянами – это чтобы не нарушать логику вещей.
Как только аморфный дом Коди появился в поле ее зрения, ей захотелось побежать бегом, но она не стала, опасаясь других колючек, и дошла до него не спеша и с достоинством. У задней стенки, под крепким навесом из плетеного из прутьев полотна и двух шестов, бросающим тень на голую иссушенную землю, чинно высились тонкие и высокие зеленые кустики, высаженные идеально ровными, как по линейке, рядами. Они цвели маленькими ярко-синими цветами. Даен узнала картошку и только подивилась столь неудачному месту ее посадки – там, где дождь не может поливать грядку. В отличие от логики вещей, логику этого пацана свыше не дано понять никогда и никому. Она даже хуже женской, право слово.
Она вошла и объявила:
- Та-та-да-там-тадам!
Коди поднял голову и повернулся на звук. До этого он сидел, наклонившись к корзинке.
- А, привет, - рассеянно сказал он.
- Отойди и не мешай работать, - высокомерно велела Даен, делая соответствующий жест рукой, приглашающий мелкого предоставить корзину и ее жильца (вернее, уже почти не жильца, как в том анекдоте про девятиэтажный дом) в распоряжение профессионала, и пояснила. – Как раз в этом самом месте в игру вступаю всемогущая я.
В списке вещей, от которых она хотела бы умереть, скромность болталась где-то в хвосте, между самосвалом и виноградной косточкой.
Коди только пожал плечами и покорно отполз к противоположной стенке, чтобы наблюдать за ее действиями издалека.
Он укутал Гелио простыней, той самой, что раньше лежала у него на кровати. Что ж, кровать от этого хуже не стала, хуже было некуда, а вот способность самодельной грубой материи, напоминающей выбеленную мешковину, согревать вызывала сомнения. Но вряд ли у блондина имелось что-то еще, иначе он не стал бы так халтурить. Его заинтересованность в этой собаке, если верить его словам, была возведена в квадрат.
Даен распеленала бутылку, при этом укрыв пол штанами, отвинтила крышку, налила в нее немного молока и предприняла попытку напоить им щенка. Но это принесло мало результатов. Ей удалось добиться только того, что зверек пару раз коснулся его языком и снова замер. А еще через несколько секунд она отдернула руку, едва удержавшись от визга. Прикасаться к этой бедной маленькой собаке, чувствовать жар ее шкурки и то, как расширяется и снова уменьшается ее грудная клетка в такт тяжелому дыханию, улавливать пальцами биение сердца – все это было просто выше ее сил.
Украдкой скосив глаза назад, она убедилась, что Коди ничего не видел, а если и видел, то молчит. И вдруг поняла, что больше они не смогут ничего сделать. Все их надежды и желание помочь свелись к этой белой бутылке, но ничего не вышло. Ставка не сыграла, потому что казино сгорело позавчера.
Она отвернулась и отодвинула корзину к стенке, просто чтобы убрать ее подальше от себя. То же чувство командовало ее руками, когда она прятала в обелиск дневник маньяка.
Коди смотрел на нее из-под решетки длиннющих светлых ресниц цвета пшеницы, и Даен вдруг подумала, что если бы все не умерли, у него была бы чудесная жизнь. Наверняка была бы. Его бы все очень любили. Почему-то все любят хорошеньких мальчиков. Да еще и эта его странная манера общения с людьми… У него бы отбоя от поклонниц не было, ведь, как известно, чем больше тебе нет до девушки дела, тем выше степень ее заинтересованности в тебе. Да и в обществе его уважали бы.
И, так же внезапно сверкнуло у нее в мозгу, именно поэтому он так счастлив, что все умерли. И его ни капли не смущает, что во всем мире он, считай, один посреди огромного желтого поля.
- Хочешь вспомнить детство? – предложила она, помахивая в воздухе полупустой бутылкой, и, не дожидаясь ответа, закрыла ее крышкой и аккуратно прокатила по полу.
Пацан поймал ее у стенки, откупорил и, закрыв глаза, припал к горлышку. Такой забавный. Вроде и не ребенок вовсе, и так спокойно говорит о том, что все былое ушло безвозвратно, а еще способен в жаркий день сидеть в темной душной комнате и так искренне наслаждаться теплым, уже кисловатым молоком в старой бутылке из-под бренди.
Бутылка снова покатилась. Коди проследил, чтобы Даен не дала ей обо что-нибудь разбиться, и поблагодарил:
- Спасибо.
Даен кивнула.
За весь день он ни разу ей не улыбнулся. Наверное, его идеальные мимические мышцы вообще не умели сокращаться соответствующим образом. Что ж, оно и к лучшему. Так она хотя бы уверена, что не попала в карамельную фантазию юного писателя. Так она хотя бы уверена, что если… хотя, наверное, лучше сказать, когда… или все-таки если? В общем, если или когда, не важно, все кончится, то оно кончится, быстро и насовсем, а не будет трепыхаться в последних попытках выкарабкаться. Это будет идеально отточенное лезвие гильотины, а не тупой топор палача, способный только перебить позвонки, но не убить. Они не будут мучиться. Гелио последняя мученица этой планеты.
Больше они не сказали друг другу ни слова. Вообще, они вели себя словно дети в больнице. Просто сидели и глядели в потолок, иногда меняли позу и дислокацию, вставали, делали пару кругов по комнате, снова садились. Время медленно текло, тянулось и пахло чем-то химическим, как лак для ногтей. В конце концов дышать стало невозможно, словно перед грозой. Теперь Даен сидела у стены со входом, а Коди – на своем матрасе.
И Даен сквозь ощущение потери реальности, объема и цвета всем происходящим вокруг, которое появляется, если долго сидеть неподвижно и молча, услышала, как, наклонившись к грубому гнездышку Гелио, он тихо и ласково говорил ей:
- Гелио, девочка моя…
И глаза его на этих словах – она готова была поклясться – смотрели умоляюще и тепло.
А потом он вздохнул и молвил:
- Ладно, Абсолют с тобой. Хочешь идти – иди.
Узкая бронзовая ладонь всего один раз нежно и бережно коснулась собачьей головы, после чего он отвернулся, сел в угол около стола и больше к корзине не приближался.
Она умерла минут через десять после того. Даен ничего особенного не слышала и не видела, она поняла, что это случилось, только потому, что дышать в комнате стало заметно легче
Она заставила себя встать, упершись руками в затекшие колени. За окном было тепло, но не так ярко, как раньше. Значит, полдень уже миновал часа два назад. Вроде как.
- Пойдем, что ли, - молвила она голосом, искаженным от долгого молчания. Сухие губы не слушались.
Коди молча кивнул, тоже поднялся и за ручку перенес корзину на стол. Даен оторвала кусок от брюк, подумав, что надо все-таки отдать дань вековым траурным традициям, и они завернули в него маленькое быстро холодеющее тельце. Золотая шерстка в миг посерела, а глаза потемнели, словно вместе с дыханием жизни существо, наконец-то нашедшее исход своей боли, покинули и остатки былой красоты. Сверток получился совсем маленький. Он поместился бы в нагрудный карман на отцовской рубашке, но они осторожно уложили его в старую, окаменевшую от морской соли черную дамскую сумочку с позеленевшими металлическими пряжками. Пряжки траурно брякнули, когда Даен взяла сумочку в руки.
Под столом, рядом с тем, во что судьба-злодейка превращает ведра, спряталось подобие деревянной лопаты – крепкая палка с заостренной спереди дощечкой. За отсутствием гвоздей палка с одного конца была расщеплена надвое, и дощечка крепко сидела в получившейся щели. Наверное, этой штукой мальчик копал – и сажал – картошку. Интересно, это тоже сделал господин Ханговер? Если так, то он действительно был (а может, есть и до сих пор, не так уж это теперь и важно) очень умным и умелым человеком, это надо признать. Суметь без единого гвоздя и почти без материала, располагая только одним маленьким ножиком так хорошо устроить своих друзей не так-то просто.
Около дырки, заменяющей дверь, снаружи, были кучей свалены разнокалиберные дрова, и, выходя, Даен своевольно завладела довольно широким поленом, цапнула ножик, воткнутый тут же в какую-то деревяшку, и поспешила догонять Коди.
Они направились в сторону холма. Сначала она подумала, что умнее было бы пойти на побережье, где копать могилу в песке гораздо легче, чем в затвердевшей, как глина, земле, но потом поняла, что там ее наверняка рано или поздно размоет приливом, и это будет нехорошо. В молчании они обогнули холм с обелиском, и Даен увидела другой холм.
Этот холм был практически пуст, только на вершине его, почти по центру, но все же немного сместившись направо, стояло полено, почти такое же, как она держала в руках, и на нем было вырезано имя – Милитари.
- Когда началась эта возня с альтруистами, - пояснил Коди – мы только-только купили Милитари, вот мама и решила назвать ее… в духе времени, так сказать. Она мать Гелио. Вернее, была когда-то. А может, теперь и снова мать. Не знаю, все это философия.
Даен кивнула молча. Вообще, эта его реплика стала маленьким звуковым островком среди моря тишины. Молчало все. Молчала золотая трава. По земле бесшумно скользили тени больших облаков, принесенных ветром откуда-то очень издалека.
Коди копал маленькую прямоугольную ямку, а Даен в это время сидела рядом, сложив ноги бабочкой, и вырезала буквы на своем импровизированном надгробии. Г-е-л-и-о. Всего пять, очень мало, поэтому каждую она писала очень тщательно, оставляя в дереве глубокие бороздки и счищая вокруг них кору. Потом заточила брусок с одного конца, чтобы легче было вбивать его в землю, отложила в сторону и несколько минут наблюдала за тем, как блондин работает. Потом окликнула его и спросила:
- Устал? Давай дальше я.
Он отдал ей лопату, и это был еще один хороший знак. Даен всегда считала, что повседневная саможертвенность – это глупо.
Хотя и копать там осталось всего ничего. Ей показалось, что она всего два раза ударила в землю тупой дощечкой, как Коди решил:
- Хватит, достаточно.
Он подошел к ней, прижимая к груди сумку своей матери, и Даен вдруг почувствовала укол совести.
Весь этот день, который они просидели на полу у него дома в незнании и ожидании чужой смерти, когда они еще надеялись на то, что смерть эта придет не сейчас, а когда-нибудь потом, сама она надеялась на это, потому что боялась, что что-то изменится, и ей будет хуже, нежели сейчас. А он надеялся, потому что ему просто не хотелось, чтобы Гелио умирала, ей наконец-то стало понятно, что это действительно так, и вся эта его болтовня о страхе перед переменами есть ни что иное, как блеф. В его поведении не было ни одного корыстного мотива. Возможно, она слегка погорячилась, когда записала его в ряды циников. В конце концов, циники - люди неприятные.
Они опустили ее в могилу, прямо так, в сумке. Сумка сегодня у них была вместо гроба. Потом засыпали ямку пылью, в которую земля превратилась сразу после того, как ее вынули на поверхность, и Даен гордо вбила у ее дальнего конца свое деревянное творение. По ощущениям, вытащить его теперь смог бы только король Артур. Значит, по крайней мере ветер ее не свалит.
После этого они не знали, что им нужно делать дальше. Стоять в молчании, как это принято, не хотелось, потому что скорби в них не было ни капли. Она вся сконцентрировалась в тех часах, проведенных в мучительном ожидании, и как только закончилось оно – закончилась и скорбь. То, что они делали сейчас, было условностью, действиями чисто механическими.
И вдруг по травяному полю прошел порыв ветра. Единственный, но сильный, он взметнул пыль, раздул парусом рубашку Даен, растрепал волосы Коди, чуть не сбив его с ног, и трава загремела и запела.
Даен казалось, что вокруг нее отчаянно громко рвутся миллионы взрывов, и только через минуту она поняла, что оглушительному буйству травяного моря вторят жестяные раскаты далекого грома. Горячий ветер пах водой, мокрой пылью и озоном. Она оглянулась и увидела, что небо востока почернело и провалилось на уровень ближе к земле.
- Будет гроза, - сказала она.
Вся их принужденность куда-то исчезла – момент был упущен, и если бы они начали скорбеть теперь, это стало бы запоздалой мерой, поэтому ответственность с них была целиком и полностью снята.
- Ты думаешь, это очень необычно? – отозвался Коди и слабо улыбнулся. Надо же. Умеет ведь.
- Ты пойдешь домой? – спросил он немного погодя.
- Ну да, - кивнула Даен. – А что?
- Я могу проводить тебя, - предложил блондин.
- Дождь может начаться с минуты на минуту, - с сомнением качнула головой Даен. - Ты успеешь потом дойти к себе?
О, это у них сегодня основная тема для заботы. Что она, что он – оба хороши, оба сомневаются в способности друг друга добраться до собственного жилища без происшествий.
- Не растаю, - весело отмахнулся Коди и дернул плечом. – Чай, не глиняный голем.
Даен согласилась с этим неоспоримым утверждением, и они спустились с холма, чтобы красиво уйти на закат.
Получилось так, что не столько он ее провожал, сколько она вела его, чтобы показать, где живет. Наверное, со стороны это выглядело довольно смешно – она шествовала чуть впереди, вся такая из себя высокая, как топ-модель, и распрекрасная, играя с ханговерским ножиком (ежеминутно рискуя отрезать себе палец или пригвоздить к земле ногу), а он пытался поспеть за ней сзади, и для этого ему приходилось идти быстро – ноги-то короткие. В конце концов Даен сжалилась над ним и нарочно сбавила скорость.
Они вышли за границу волнующегося травяного океана где-то далеко от ее дома. В поле часто так бывает – свернешь на полшага в сторону, и попадаешь уже совсем не туда, куда шел. Здесь на берегу неприкаянно и невинно лежали огромные бетонные круги, похожие на жернова, каждый в диаметре больше роста Даен, тоже немаленького. Наверное, раньше, когда люди жили не только в мире вообще, но и в Америке в частности, тут были волнорезы или что-то типа того. Рядом из песка выходила толстая труба, полуразрушенная, едва не разваливающаяся, и ее каркас из темных металлических прутьев, кое-где оголенный, походил на рыбьи ребра. В пустом нутре трубы гулко плескалась соленая вода
- Пойдем туда, - предложил Коди и, не дожидаясь ответа, первым полез на трубу. Даен вприпрыжку последовала за ним.
На ощупь металл был горячим и шершавым. Бедный пацан, он ходит в ботинках, в этом атавизме цивилизации, и ничего этого не чувствует.
Она встала на край, посмотрела вниз, в темнеющие морские глубины, и вдруг сказала:
- Я только что видела латимерию.
- Тебе показалось, - успокоил Коди голосом матери, которой ребенок сообщил, что мимо него по тротуару пробежал зеленый хомяк.
- Может быть, - согласилась Даен. – Но эта штука в воде и в самом деле была похожа на латимерию. Возможно, это была тень.
- Все возможно, - согласился мальчик.
- Тебе выгоднее было бы поверить, - заметила Даен. – Это ведь еще одно подтверждение того, что ты говорил мне о внешнем кольце истории. Все возвращается на круги своя.
- Это ты все время твердишь, не я, - спокойно возразил Кот-д’Ивуар. – То, о чем я действительно говорил, не нуждается в подтверждении.
- Может, и так, - согласилась Даен и вдруг вспомнила. – А знаешь, я придумала еще один вопрос.
- Вопрос? – не понял Коди.
- Ну да. Ты говорил о вопросе с определением границ эпох, их начала и конца. А у меня есть другой вопрос, и, по-моему, он гораздо важнее. Что будет, когда мы дойдем до центра? Для нас это более чем насущно.
Блондин задумался и замолчал. Даен села на трубу и свесила ноги в воду, слегка опасаясь, что ее укусит латимерия.
- Ты знаешь, - сказал он через некоторое время – я думаю, что в центре все начнется заново.
- То есть это не конец света? – спросила Даен.
- Нет. Говорят, за три года до конца света перестанут идти грозы. Пока мы можем жить и ни о чем не беспокоиться.
- А что тогда, если не конец света?
- Я думаю, это… перерождение. Катарсис. Очищение огнем, которому раньше подвергали только ведьм.
Даен помолчала, а потом упрямо повторила:
- Так что же все-таки будет?
- Не конец света, - тоже повторил Коди. – Ты знаешь, мне всегда казалось, что сначала будет медленное угасание. То, что происходит сейчас. Как бы… обнуление всего, что уже было когда-то сделано, зачистка местности, чтобы потом легче было строить на ней что-то другое. Ведь все эти зайцы и деревья, они ведь исчезают не потому, что их истребили или что-то еще, ну, по крайней мере, не все. Они исчезают для того, чтобы не мешали. Чем переделывать старое, всегда легче начать все заново. Чтобы не исправлять всего того, что напортачил.
- Твои слова очень странны, - молвила Даен, до сих пор глядя в воду в надежде снова увидеть латимерию. Что-то эта чертова тварь все не шла у нее из головы. – Мне кажется, ты клонишь к тому, что природа просто поняла, что из людей ничего хорошего не выйдет, что ей надоели их выходки, и ей вдруг пришло в голову, что есть смысл лучше попробовать что-нибудь другое. Диаметрально противоположное. Каких-нибудь семилапых камышовых пенчакряков.
- Я клоню к тому, что, возможно, так оно и есть, - кивнул Коди. – И даже эти твои семилапые пенчакряки вполне возможны, хоть и не слишком вероятны. Ты понимаешь, ведь рано или поздно люди сами бы покончили с собой. Взорвали бы что-нибудь слишком большое, или изгадили бы экологию до невозможности, или придумали бы какую-нибудь болезнь и сами бы от нее перемерли. К этому все и шло. И поэтому кто-то или что-то сделало так, чтобы, пока не поздно, не допустить полного разрушения. Чтобы спасти то, что еще не уничтожено или хотя бы уничтожено не до конца. Сейчас все закончилось – да, это так. Но ведь планета цела. Моря, океаны – все практически цело, оно восстановится, если просто оставить его в покое и не трогать. А то, что все выгорело, даже к лучшему. Я слышал, на золе… все, что угодно, растет быстрее.
- Но ведь это не вписывается в общую ситуацию, - возразила Даен. – Никаким боком, совсем. Ведь каких-то десять лет назад еще ничто не предвещало беды. Экологическая обстановка в принципе была сносная, то есть в респираторах пока никто не ходил, общество тоже разлагалось не больше, чем обычно. А в природе ничего вдруг не происходит, не такая она легкомысленная дама, чтобы действовать с бухты-барахты. Это должно было начаться гораздо раньше, и все бы заметили и подняли панику и забегали туда-сюда. Разве нет?
- Я думаю, что на самом деле все было задумано не так, - медленно проговорил Коди. – Но как плавная, длинная и красивая парабола. Сначала самая низшая точка, потом неспешный подъем, пик – не возьмусь сейчас сказать, когда именно он был - и такое же неспешное угасание. Но люди, как обычно, все испортили. Они поставили на пути этой траектории полета истории большую кирпичную стенку человеческого фактора. И история шлепнулась в эту стенку, а потом стремительно сползла по ней вниз и больше не двигалась. И получилось именно то, что мы с тобой – единственные из всех - теперь наблюдаем, сидя на краю мира.
- И что, теперь мы не должны ничего делать, кроме как наблюдать? – спросила Даен и с ужасом поняла, что еще чуть-чуть – и ее голос дрогнул бы. Перед этим она попыталась представить историю, безжизненно стекающую на пол по некоей вертикальной поверхности. Получилось плохо.
- А зачем? – пожал плечами блондин. – Теперь от нас нет никакой пользы. Даже если мы будем стараться изо всех сил, этого не изменить. Единственное, что мы можем сделать – это не мешать. Просто не мешать и смотреть на то, как исчезают кусты, и кругами ложится мертвая трава, потому что раньше не было и ее – это будет позже, через несколько лет, так что пока можно об этом не думать, но будет. Возможно, если мы по какой-то непонятной причине захотим прожить еще немного, нам придется бороться за жизнь, потому что станет еще жарче, пресной воды еще меньше, и, возможно, нам нечего будет есть. Но сейчас главное – ничего не трогать и не оставлять после себя. Ни растений, ни сооружений, ни воспоминаний, ничего, что могло бы остаться и развиваться после нас.
- Так вот почему у тебя картошка закрыта от дождя, - догадалась Даен. – Чтобы потом, когда ты умрешь, она не смогла бы расти дальше без воды. Надо же, я никогда бы не додумалась… Но подожди, - оборвала она сама себя. – А как же эта труба, эти бетонные штуки, мой дом, наконец? И тот фонарный столб на холме? Твой дом – другое дело. Но они же каменные, каменные и железные. Они останутся надолго после того, как мы исчезнем.
- Надолго? – с легкой усмешкой переспросил Коди. – Долго – это слишком относительно. Может быть, для человека десять, двадцать, пятьдесят и сто лет – это долго. Но стоит исчезнуть последнему человеку…
Он помолчал, прикрыв глаза, а потом заговорил с такими интонациями, словно декламировал наизусть что-то, что давным-давно прочитал в книге – приглушенными, едва приподнятыми, слегка неестественными:
- Если бы ты была землей, - говорил он - вот этим материком, ты бы увидела, как веселыми стайками, откидывая ненужные теперь лапки, ящерицы кидаются в воду и становятся рыбами. Ты бы увидела, как вечные льды на полюсах в мгновение ока испаряются, словно снег на сковородке, и как континенты сползаются и слипаются вместе. И ты бы даже не заметила, как этот бетон, этот гранит, эти бревна и железо рассыпаются в пыль, как ветром сдувает тот холм, где мы сегодня сидели, потому что для тебя они исчезли бы так быстро, как будто их и не было вовсе. Чем больше на Земле людей, тем медленнее течет их время, превращая каждый день в маленькую вечность, полную ненужных слов и дел – и тем быстрее раскручивается пружина их истории.
Даен слушала, как завороженная. Отойди он сейчас вправо – ее голова непроизвольно повернулась бы следом. А он говорил, и в его глазах, в его разом ставших далекими и отрешенными глазах отражались желтый песок, желтая трава, желтое солнце - все желтое, что только было в этом мире. Они горели ярче, чем глаза тигра в лесу тропической ночью, и в то же время были как будто подернуты лондонской утренней дымкой.
- Значит, мы с тобой все задерживаем? – едва слышно уточнила она, не смея отвести взгляда от его лица.
Это было почти страшно – знать, что сейчас время тянется патокой, и мир томится в жаре, ожидая перерождения, воскресения и новой жизни, и не может дождаться, потому что есть они, и поэтому все стоит, и что стоит им пропасть – и все вздрогнет и понесется, и не будет больше этой тишины и неподвижности воздуха, оковы падут, брякнув о невидимые булыжники, и от всего этого их отделяет десять лет. Десять лет, что были бы такими короткими, будь она камнем или водой, десять лет, что она не заметила бы, будь она солнцем, десять лет, что покажутся вечностью ее несовершенному человеческому сознанию.
- Не думай об этом, - посоветовал Коди. – Это ожидание не томительно ни для кого.
- Ой ли? – усомнилась Даен.
- Зато мы с тобой теперь можем спать столько, сколько захотим, - отозвался мелкий.
- В конце концов, - сказал он, испытывая потребность закончить. – В конце концов, когда пружина крутится слишком быстро, заряд скоро кончается. Но после этого часы обычно заводят снова.
И добавил еще:
- Тебе поможет, если ты попробуешь осознать двоякость времени. Нас с тобой мир тоже не замечает. Его время не длинное. Его время – это не время вообще. Это… кристалл. Ну, и все такое. Ты понимаешь.
- Все будет точно так же, как и было? – спросила Даен немного позже. – Потом, через много-много лет?
- Все начнется так же, как и начиналось в прошлый раз, - поправил Коди. – Но про то, как все пойдет дальше, я не могу сказать ничего. Дорого бы я дал, чтобы самому узнать об этом…
- Лучше не стоит, - заверила Даен. – Там варианта только два – апокалипсис и утопия. А находясь в счастливом неведении, можно вообразить, что все будет именно так, как должно было быть у нас, пока что-то не пошло не так. Так, как должно быть на любой правильной планете. Не очень-то здорово разочаровываться в новом мире еще на закате старого, как считаешь?
- Что верно, то верно, - кивнул Коди.
На западе, впереди и справа от них горел закат.
- Смотри, - сказал блондин. – Вон там, сбоку от солнца, как будто горы. Может быть, мне кажется, а может быть, они и правда есть где-то там, на другом берегу. Это такая штука… кажется, называется фата-моргана.
- У тебя случайно в детстве не было брата-близнеца? – осведомилась Даен, пытаясь заставить себя улыбнуться.
Теперь она поняла его роль в этой истории.
Коди не был ни пророком, ни проповедником. Он выполнял несколько другую функцию. В его обязанности входило произносить вслух то, что и без того носилось в воздухе. Работа не из самых приятных и почетных – ведь, по сути, ты никогда не говоришь ничего нового – но без нее никак не обойтись. Иначе все перипетии запутанного и закрученного сюжета так и не будут никому понятны, даже здесь, в этой повести, имеющей всего двух героев.
Закат и в самом деле был прекрасен.
Справа высились горы, которых никогда не было, и можно было даже различить сосны и снежные шапки на вершинах, слева ослепительно белел полярный ледник, а посередине солнце, придавленное сверху свинцовой печатью темно-синего облака, опускалось в волны цвета расплавленной стали, со всех сторон окруженные другими, холодными и темными, похожими на слюдяную рыбью чешую. Ряд домиков-дольменов, среди которых один принадлежал ей, сзади подсвечивался солнцем, и сквозные проемы, прошитые золотыми лучами, казались арками сказочного виадука. А где-то далеко сзади небом уже полностью завладели тяжелые волнистые тучи, и ей показалось, что на темном и страшном востоке все лютой ненавистью ненавидело запад, светящийся золотом и теплом изнутри.
Сверху капнуло. Даен подставила небу раскрытую ладонь, и на нее капнуло тоже. Начинался дождь.
Коди спрыгнул с трубы на стремительно темнеющий песок.
- Что ты будешь делать, малыш? – спросила Даен вдогонку, поднимая голову и поворачивая ее вслед пацану.
- Спать, - спокойно ответил тот.
- А потом?
- Потом проснусь, полью картошку и, если не будет дождя, пойду к холму и верну полную историю в ящик. А если будет дождь, останусь дома и буду ее читать. Возможно, поем. Или схожу погулять.
- Я тебе удивляюсь, - сообщила Даен. – Как ты можешь делать все это, зная то, что ты мне рассказал? И наверняка ведь это еще далеко не все, тебе известно гораздо больше, а ты живешь себе как обычно и живешь.
Коди остановился и посмотрел на нее через плечо.
- А разве тебе это не нравится? – просто сказал он.
И, не дожидаясь ответа впавшей в ступор Даен, пошел дальше, бросив ей на ходу:
- Самоубийство можно и не совершать. Мы и так умрем раньше, чем нам станет достаточно сложно существовать, и это тоже будет нормально и для нас, и для всего окружающего. Остатки вида, обреченного на вымирание, исчезают быстро. Я готов ставить на то, что по крайней мере завтра ничего не изменится. Солнце взойдет. А нам ничего большего и не нужно. Спокойной ночи.
Стоп. Может, она все-таки сама ляпнула ему про это солнце? Нет, она бы запомнила.
Даен, глядя ему вслед, еще раз подивилась тому, как же не ко времени и не к месту тут пришелся этот парень – и как одновременно кстати он тут оказался. Такой невозмутимый, такой совершенно очевидно двуликий – этих его скачков из одной крайности в другую не заметил бы разве что слепой. И эти его паузы в самой середине фразы, как будто он забывает, что именно хотел сказать, и пытается вспомнить… Нет, у него определенно некогда был брат-близнец, потерянный в роддоме и впоследствии умерший. Иначе этого не объяснить.
И ведь он был совершенно прав, как и всегда.
Ей нравилось спать столько, сколько ей хотелось спать. Ее страх перед фатумом отжил свое, после чего оборвался и утих. В конце концов, паника, жалобы и причитания не были ее атрибутами – нет, увольте, это к кому-нибудь другому. Ей всю дорогу дела не было до судьбы человечества, а о судьбе мира он сам позаботится и без нее. А значит, не о чем и волноваться.
Закат догорал, дождь усиливался, и шелест его капель в траве смешивался с шорохом набега морских волн на ее трубу. Вода тоже потемнела, и теперь увидеть в ней латимерию не было ровно никакой возможности, но вынимать из нее ноги Даен не стала, и им было тепло и мокро.
Она тоже знала, чем она будет заниматься завтра.
Для начала, поставит над своей капустой навес. Возможно, для этого придется заручиться помощью Коди.
И после этого всю оставшуюся жизнь будет абсолютно спокойна. Ведь даже если они не приносят пользы – вреда они тоже не приносят, не принесут и не приносили никогда.
Когда-нибудь все начнется заново. Пусть даже это будет не при них, пусть даже никто о них не вспомнит и не узнает – все начнется заново, и вокруг двух деревяшек с нацарапанными на них именами вскочит и развернется из пружинок папоротник, похожий на зеленые перья.
А дневник маньяка она утопит в море. Завтра же. Засунет вот в эту самую трубу, на которой теперь сидит, ибо море стерпит все. Слишком оно древнее. Ему тоже всю дорогу дела не было до судьбы человечества.
И в этом их с Даен сходство, первое и последнее.
Но, разумеется, до Коди, для которого существует только то, что здесь и сейчас есть у него перед глазами, им обоим далеко. По правде говоря, она отнюдь не была уверена, что пацан до сих пор помнит о ней.
А значит, не быть ей Евой.
Но это тоже к лучшему.
Она будет сидеть вот здесь, на этой железке, на воплощенном краю мира, в предбаннике новой жизни, свесив ноги вниз, сидеть, смотреть и запоминать. Когда-нибудь, возможно, ей удастся остановить ток собственной крови, сравнять температуру своего тела с температурой воздуха и перестать замечать, какое время на самом деле долгое. Тогда и она сможет увидеть, как прыгают в воду ящерицы, превращаются в воду ледники, вырастают новые деревья…
А как-нибудь она наверняка подумает о Коди и посмеется над ним, потому что она знает и видит, что происходит на Земле во время второй попытки, а он – нет. И здесь она его точно переплюнула.
Нечего было нос задирать, что у него есть стол, а у нее нет.

15 сентября 2010 года – 4 октября 2010 года
(то есть в два с половиной раза медленнее, чем планировалось, но все же не так медленно, как «Услышь меня»).
Северодвинск.

@темы: конец света

...и мой сурок со мною (с)

главная